Тем более я не шла по головам! Моя связь с Вазгеном не была отягощена его семейным положением, он был холост. Но Вазген – это тоже местная прослойка, даже худшая. Для меня он был трамплин, он мне был нужен, скорее, для связей, потому что женятся они на своих, как ты знаешь, чтобы потом им изменять с такими вот, как я… Я ушла от него в никуда. Просто отдала ключи от квартиры, которая считается, сам знаешь, по тем меркам шик, и уехала в свой Затон, где ты был и тебе всё ясно…
Конечно, никакого ребёнка не было. Тебя, милый Бажен, в два счёта можно было вернуть жалостью, а вот соблазнением гораздо тяжелее, так как ты, хоть и являешься уникальным явлением того города, но очень во многом, скажем, архаичен… Как ты понимаешь, я лезла из кожи вон, чтобы найти тебе заказчиков, помочь тебе не только ради тебя – я шла к своей мечте…
И как же больно сейчас, милый мой Бажен, писать, но ты единственный, единственный светлый человек, которого я любила… Любила, насколько могла… Странно, дико, Бажен! Дико, Бажен, но мы похожи! Представь! Ты такой светлый, хороший, всеми почитаемый, и я такая сука: мы похожи! В чём, Бажен? Мы никого не любим. Никого! Знаешь? Ты это знаешь! Но ты отводишь взгляд: ты любишь только Троесолнца, а я только свою мечту.
Кто он? Он Лафарг! Надеюсь, у нас с ним будут дети! Представь! Ты только вообрази себе такое: Лафарг! Бажен, прости меня… Нет, но ты представь, на каких они будут кататься пони! Влада Лафарг! Бажен, не знаю, я повешусь… Мне так больно. Так плохо. Дико. Одиноко… Вот, сбылась моя мечта… Вся сбылась! Я улетаю в Сидней, затем на ранчо… Но как больно! Отчего?.. Чем я могла так сильно разгневать бога, что мне дали ум, хитрость, красоту, манеры и ни капельки души… Или она закрылась? Не любил! Нет, ты меня не любил!!! Ты тоже, вот что страшно!!! Даже ты! Как и все другие, только вожделел!!! Похоть, всюду одна гадкая, мерзкая похоть!!! И что хуже, Бажен: изменить или никогда не полюбить?..
И я даже не знаю, я вот что думаю – в последнее время я стала жутко суеверна, хотя помнишь, как раньше я потешалась над твоими смешными абсурдными мыслями… Нет, ты меня заразил! Суеверие, сумасшествие, тупость, ересь, самолюбование, тщеславие, гнев – всё-всё заразно! Окружение нас делает, как конструктор! Окружение – инженер наших душ! Ха-ха! И я смылась, наконец, от всех уродов! Так вот, я думаю: желать ли тебе, чтобы твоя мечта, как и моя, сбылась? Желать ли тебе этого?! Ты бы знал, как мне сейчас страшно! Мне очень страшно… Какой-то беспроглядный ужас дышит на меня. Мне кажется, что я повешусь там, на ранчо…
Вдруг! Просто так, Бажен! Вдруг от нечего делать это сделаю! Ведь так страшно, когда ты всю жизнь шёл к мечте в полной темноте, и даже сердце своё закрыл, чтоб его шум не сбивал, не отвлекал тебя от тяжёлого пути… И засыпая, ты её видел… И просыпаясь… И ты всё перестроил ради неё… Всего себя! Ты по частицам создал себя нового, чтоб только соответствовать ей, стать её, такой дерзкой и красивой, достойным! Ты вменил всего себя ей! И вот она сбылась… И больше у тебя нет мечты, которая могла бы оправдать жизнь без чувств во имя цели… И у тебя нет ни мечты, ни любви…Что осталось? Пустота… Нельзя было отдавать любовь, Бажен! Мы ошиблись! И если я повешусь на его ранчо (а об этом ты наверняка узнаешь из газет, ты помнишь, кто он), прошу тебя! Полюби! Хоть что-нибудь, кроме Троесолнц!!! Пока не поздно! Хотя нет, нет и нет, и тысячу раз нет! Уже поздно! Взгляни правде в глаза, тебя мечта изнутри прожрала, ты – не ты, ты – твоя мечта, раб по сути… Нелюбящий! Ты не любил меня!!! Даже ты туда же! Но ты прости меня… прости, пожалуйста… Ты правда самый… Прости меня… Хотя бы ты…»
Следующую неделю на меня напал какой-то тихий безболезненный псих. Вроде отупения. По ночам, как сейчас помню, я вооружался мольбертом и шёл что-то калякать (безделицы всякие) на воздух. Жил будто во сне. Помню непреходящую хмарь и в ней какую-то вялую снежную крупу. И у меня в уме точно порошило. С заказчиком, обрушившимся на меня за неисполнение мольберта, я поговорил любезно и спокойно, потом так же тихо собрал вещи и поехал с ними в аэропорт, забыв даже отзвониться тем, перед кем у меня были обязательства.
Сел в самолет (вначале в аэробус, а затем из Москвы в старенький «Як-40»), уткнулся лицом в иллюминатор. В «Яке» всплакнул. Кругом лилась родная русская речь. Живой и отзывчивый Глагол. По прилете мы полчаса ждали, пока подползёт к нам трап. А когда он, обледенелый, подполз и пассажиры, кутаясь в одежды и приговаривая про обещанную метель, стали выходить и по нему спускаться, я до последнего сидел в салоне, пока меня не попросили выйти, как будто не хотел выходить.