Она согласилась. Утром следующего дня я был в Питере. Встретиться мы должны были на Галерной. Эта улица, идущая от старых петровских верфей, венчалась аркой, соединяющей здания Священного синода и Сената, духовной и светской власти. И было у неё две жизни (эта двойственность, метафизичная дуальность Галерной мне очень нравилась): одна у парадной арки, смотрящей на Медного всадника, другая у старых верфей, где ветер гоняет серые скрипящие фонари мимо флигелей дворцов и особняков, как будто те вывернули наизнанку. Недалеко от меня остановилась машина. Новый голубой «Ягуар». Я отвернулся, как делал всегда при виде дорогих машин, и стал смотреть на верфи, такие же покинутые, как и мои Троесолнца. Неужели им так и не суждено сбыться? И почему всё как будто снова немного зависит от Василька?
– О, так это ты, – слегка опешил я, поняв, что это была Василёк.
– Не узнал? А я думаю, почему ты отвернулся? – посмеялась она.
Василёк. Как бы сказать так, чтоб стало понятно. Но мне не всё самому понятно, поэтому просто расскажу, как она выглядела. Роскошно! И в то же время очень-очень просто! Нет, удивительно лежали её длинные пшеничные волосы, за которые иногда брался ветер, намаявшийся с фонарями, и от которых шёл совершенно умопомрачительный, практически мистический аромат. И до чего она осталась непосредственной, живой! В ней, кажется, кружилась всё так же детская душа. И эти небесно-голубые глаза, в которых, как в небе, носились ласточки, сохранили знакомое мне с детства озорное очарование. Нет, стоит признать, я потерпел фиаско. Сказать так, чтоб было понятно, невозможно.
Мы прошлялись очень долго: ходили к Новой Голландии, в Русский музей, к сфинксам на Ваську. На острове я и собирался ей вручить то, что ей привёз, подготовив небольшую, но патетическую речь о том вкладе, который она внесла в мою жизнь. Однако, пока мы шли по Дворцовому мосту, она стала увлечённо рассказывать о флористике.
– И как ты назовёшь фирму? Наверняка «Василёк»? – перекрикивал я гул застрявших в пробке машин и гуляющего над Невой ветра.
– «Центаурия»!
– Что-что? Ничего не слышу!
– «Центаурия»! Это латинское название василька! Знаешь, не хотелось, чтоб моя фирма и я имели одно имя. Да и «Василёк» слишком очевидно, знаешь, что-то такое очевидное отталкивает. А так вроде и Василёк, но и нет, – улыбалась она.
Я встал посредине моста. Взял её за руку.
– Что с тобой?
– Василёк, милый Василёк, – начал я, готовый на духу, в потоках ветра и шума, ей одной всё рассказать, пустить скитаться с ветром по пустошам, наплевать на ранчо, мне сделалось опять так хорошо, светло, я опять поверил, но застеснялся и остановил себя, – почему у него такое название? Вот это «цента», то есть он что, как-то связан с кентавром?
– Ха-ха! Да, с кентавром! С помощью василька кентавр Хирон исцелился от яда Лернейской гидры. Оказывается, какой древний василёк! Но почему ты так удивлён?
Порывшись в карманах, я с утроившейся благостью (ибо я обожал снимать сразу несколько слоёв кожуры с реальности, и вот этот кентавр, спасшийся от яда гидры васильком, стал как раз третьей кожурой) достал то, что хотел ей подарить. Несмотря на то, что на нас выглядывали автовладельцы, скучающие в пробке, мне хотелось вручить это здесь. Миг в миг. Как будто и бушующее небо в это мгновение нас слушало.
– Я хочу вот это тебе подарить! Это очень необычное кольцо! Оно стало для меня знаковым! Ты знаешь, оно с кентавром! – она сняла перчатки, и я аккуратно положил его в её нежные розовые ладони.
– Как удивительно! Надо же!
– Его не надо носить! Ты его храни и береги, а вот это можешь носить, – сказав так, преподнёс ей колье с сапфирами, самое лучшее, которое нашёл в нашем городе. (Наконец-то я мог подарить Васильку что-то достойное! Кажется, мне стало 14!)
Василиса очень удивилась, долго отказывалась, но потом приняла.
– Ты бы знала, сколько всего ты для меня сделала! Скольким я тебе обязан! – заливался и ликовал я.
Однако она как будто погружалась в себя. Лицо её, точёное, казалось хмурым, сосредоточенным.
– Бажен, пожалуйста! – вдруг перебила она. – Перестань!
Я вопросительно посмотрел на неё.
– Пойдём. Не могу стоять. Холодно. – Она нырнула носом в шарф и пошла.
Я за ней. Шли мы молча. Дошли до Университетской набережной. До сфинксов. Там она встала ко мне спиной и с упрёком воскликнула:
– Если бы всё было, как ты говорил, Бажен! – И с горечью тихо продолжила: – И ведь я тебя по-настоящему любила! Верила, ждала… А ты? Ну, вот скажи мне, – она повернула ко мне красивое, холодное, как Нева, лицо, – так ты полюбил? Кого-нибудь?
Я весь съёжился.
– Ну, вот тебя в детстве.