Вдруг кто-то постучал в окно к водителю. Какой-то невменяемый молодой человек, как и все, промокший до нитки. Он буквально наполовину засунулся в салон, когда ему открыли, при этом он кричал ещё кому-то что-то через улицу, а водителю: «Боря есть?»
– У Пашка на Горьковской спроси, – ответил тот и закрыл окно.
– Какой Боря? – подлез к нему с опаской я. – Вы частник или в конторе?
– Такси «Три семёрки», – крякнул недовольно таксист, не ответив про Борю, – «ягуарчик» вам, кажется, быстрее пешком нагнать.
– Нет, мне надо здесь, – ответил я и уставился в окно, за которым набирал обороты первозданный хаос, к которому мы все, лишённые электричества, возвращались.
Минут через десять голубой «Ягуар» развернулся через две сплошные и нырнул во двор.
– Так же! Нам так же! – похлопал я водителя.
– Тогда ещё косарь, – сказал таксист и опять, не дождавшись моего согласия, повторил манёвр.
Через дворы мы выехали в переулок и потом, виляя за «Ягуаром» по улочкам, доехали до набережной Карповки. Тут, около одного из домов, машина остановилась. Сквозь пелену я видел крыльцо и погасшую фиолетовую вывеску «Центаурия». Какую по счёту кожу содрала с меня эта вывеска?
Мужчина помог выйти Василисе, открыл ключом ей дверь, пропустил вперёд, вернулся в автомобиль и уехал. А я расплатился и отпустил таксиста. Тук-тук-тук, – постучал я и попытался открыть, но дверь уже заперли на замок. Дождь барабанил по маленькому кованому козырьку. А извилистая Карповка волновалась, но была более пустынна и поэтому среди этого хаоса даже более апокалиптична, чем всё, что мы видели до этого.
– Лпа-на-па-кл, – пролопотала Василиса, светя на меня фонариком и отсутствующим взглядом смотря мимо меня, но не пропуская вперёд и не двигаясь. Потом она чётко сказала: – Тот новодел ужасен, обходи его стороной.
– Василис, что ты мелешь, убери, – отодвинул я фонарик, которым она светила мне в рожу, и прошёл.
Внутри пахло цветами, они стояли в нескольких вазах. Я разглядел холодильник для растений, в котором также что-то стояло, и небольшой прилавок, шкаф для вещей, телевизор, художественный станок и… двуспальную кровать! Что еще за чёртова «Центаурия»? И почему всё, что связано с чертовщиной в моей жизни, связано и с кентаврами-китоврасами?
– Оставь дверь. Я не могу при фонаре. Так при нём и рехнуться можно, – сказал я, чтоб приободрить себя. С ней наедине, укуренной или обнаркоманенной, мне было некомфортно. Хотелось хоть какого-то доступа к улице. Тем более я совсем не понимал, зачем тут стоит полноценная кровать. Чем она тут занимается?
Василиса действительно никак не отреагировала. Заперла дверь и пошла к кровати. Она легла.
«Наверное, плотно сидит! Надо её увести обратно к нам! И кто муж? Почему он это допустил?! Она так по наклонной! Муж тоже нарик! Наверняка его уже погнали из адвокатской!» – неслись мысли.
– Василь, – подёргал я её.
– За мной приедет водитель, – повторила она, как в кальянной.
– Наркоконтроль за тобой приедет, – фыркнул я и взял фонарик у неё. Мне хотелось развеять тревогу, появляющуюся во всей этой пагубной атмосфере: её глаза-стекло, авария на АЭС, заблокированный город, коллапс, какая-то «флористическая» лавка для непонятных назначений, кровать, наконец, Боря… Может, сейчас приедет какой-то клиент, желающий поиметь цветочек на кроватке?! Может, и муж враньё? Может, она продала колье моё и ширнулась?..
Оранжевый свет фонарика только усиливал мои неприятные ощущения и добавлял обстановке какой-то роковой неясности. В таком свете и правда можно было предположить, что Василёк снаркоманился, ушёл от мужа и попался в лапы сутенёра.
И тут я обратил внимание на картину, которая висела между двух пилястр на стене… Доля секунды. Я сжал волосы и, задыхаясь, стал пытаться открыть дверь, но руки мои стали трястись и мазать мимо. Дверь не открывалась. Я зажмурился. Постарался унять панику. Открыл глаза. Повернулся. Но то же самое! Господи, да что же за логово! Куда я угодил! Я кинулся открывать дверь этой проклятой «Центаурии»! Но грёбаных замков висело так много, что я не знал, какой провернуть. Упал ключ. Я его поднял, вставил судорожно. Ещё раз. Вот! Наконец, я выбежал на крыльцо.