И она вытерла влажную щёку и крикнула другим голосом:
– Андрей, помоги, пожалуйста, снять картину. Мы её подарим Бажену! Пусть увезёт в Вологду! Пусть на родной земле будет!
Я их поблагодарил и побрёл по всему этому первозданному хаосу к себе в гостиницу. Дождь прекратился, но влажность была такая высокая, что я снял с себя куртку, обмотал ею картину и нёс, думая о том, что сначала посплю, а потом ещё раз на неё гляну. Вдруг всё это сон?
Когда я добрался до середины пути, в городе стало появляться электричество. Засветились Петроградка и Адмиралтейский. И в облике людей проявилось нечто инфантильное. Угроза миновала. Она всех сблизила. Сплотила. Облизала апрельским языком. Пассажиры метро выбрались живыми из подземелий. Шок прошёл. И массы людей, выбитых из привычной колеи, казались возбуждёнными и даже немного праздничными, как будто радовались не только появлению электричества, но всей этой необычной шумихе, нарушившей серость их будней и заставшей их врасплох. Многие звонили по телефону и рассказывали о том, где и как их застал ливень и электрический коллапс и как они из него выбирались, что видели, слышали, чего становились свидетелями. И кажется, глазами они друг друга поздравляли с этим всеобщим коллапсом, даже когда цокали про ущерб.
Улететь из Петербурга из-за коллапса в Пулково мне удалось на следующий день. Дома первым делом я отыскал эскиз, поставил рядом с ним картину. Конечно, там были некоторые отличия, и написана она (наверное, я пытался убедить себя в этом) не так мастерски. Но всё-таки, как ни крути и ни верти, это была картина с этого эскиза. Это была моя картина. Моя! И когда я воображал, что это плод некоторого бессознательного, всеобщего поля, что она не моя, – всё брехня. Даже написанная чужой рукой, она была моя! Ведь Василиса заболела два года назад (как оказалось, лунатила она с детства, но не так серьёзно), а я её выдумал, ещё работая у Кострякова, то есть совсем юнцом! Во что бы то ни стало я решил написать такую же! Ещё одну! Но ещё краше! Ещё прекраснее. Василиса как будто мне дала толчок. Василёк как будто снова спас меня от яда какой-то там гидры.
Я не выходил два месяца. Всё писал и писал. Во время короткого отдыха я читал про сомнамбул, про то, какие с ними приключаются истории, и до конца не верил, что можно просто так украсть (не желая того) чью-то идею. Я работал, как раб на галерах. Отринул всех натурщиц. Снова, как в юности, сел на пост. И наконец написал, поставив крупно, размашисто свою подпись.
О болезни Василисы я рассказал друзьям, но о картине умолчал. Поэтому, собирая их на просмотр, я огласил, что написал два полотна и им предстоит выбрать лучшее. Также мне не терпелось поделиться своим счастьем и отметить главное свершение моей жизни. Мне хотелось их всех встретить и накормить, как царей: я набрал гору еды, питья, хорошего алкоголя, прибрал всю квартиру и сказал им вести своих друзей.
– Друзья мои, я открою сейчас две картины, – объявил им я, чувствуя переполняющую меня радость. – Вот на эту я прикрепил ленту «1», вот на эту «2». Предлагаю вам анонимно написать всё, что вы думаете о первой и о второй! – и раздал им листы.
Она написали и сдали. Все листы я перемешал и уложил, не читая, и мы принялись пировать. Нас было пятнадцать человек (большинство собравшихся были либо художниками, либо искусствоведами).
Зачем мне понадобилось голосование? Потому что порой меня мучила ревность, что у Василисы картина вышла немного иначе и в чём-то лучше (когда впервые сравнил её картину со своим эскизом, мне бросились в глаза расхождения, конечно, совершенно понятные, ведь какими бы ни были неизученными способности сомнамбул и их мозга, но они не могли быть безграничными; тем более она дописывала её и в состоянии бодрствования, на которое я и относил все те нюансы и настроения, которые не наличествовали в моём эскизе).
Сабантуй наш завершился ближе к рассвету. Проводив последнего гостя, уединившись, успокоившись и настроив свой разум на нужную (как понимаете, сакральную) волну, я стал открывать их анонимки.
«Первый супер, а во втором чего-то не хватает! – прочёл и отложил. – Голосую за первый. Второй хуже».
«Второй ФИГНЯ, ПУПСЯ! Но вот первый! Эх, сволочь, где насобачился?» – в этом я признал Мареева, и всё у меня постепенно стало умирать.
«Бажен, какой ты молодец!!! Уверен, это пойдёт уже при нашей жизни в музей! Очень рад за тебя! Ну, а второй… Не знаю… Можно для наглядности оставить, чтоб подчёркивал блеск первого! Поздравляю!» – это точно Федя (и по стилю, и по длине).