Я всё быстрее и быстрее разворачивал листы и везде видел одно и то же! Первый, первый, первый… «Нет, это ошибка!» – выло во мне. Я судорожно перечитал их все несколько раз. Но ошибки не было! Посмотрел, правильно ли прикрепил ленты, не перепутались ли случайно номера…
– О боже! Нет! – взмолился я.
Как же резко мне сделалось больно! Эту боль даже сравнить не с чем! Никогда и ничто мне не делало так невыносимо больно! Как будто меня искромсало, исполосовало заживо, и не только мою тушку, но и само ядро. Но вскоре, к моему удивлению, эта резкая, душераздирающая боль исчезла. И появилась ненависть. Я ещё раз взял листы и перепрочёл. Я вычислил каждого гостя и каждого возненавидел. Я даже возненавидел их описки, помарки, высмеял ошибки, почерки, загогулины, эдакие хвостики, крупные, как лапти, буквы. Но более всего, более всего я возненавидел Василису! «Она даже не художник! Она больной человек! Она, скорей всего, уже где-то в неврологии! В палате с решётками! Пытается во сне уехать на машине! Как ей удалось! Как и почему? Почему именно мой эскиз! Почему? – приходил в ярость я. – Почему именно моя картина? Моя! Моя! Моя!»
И что-то мне подсказывало, что из-за любви… Ведь если б она не любила, она бы не смогла украсть, настроиться на моё творчество! «Горела бы её любовь где-то далеко в аду! – проклинал я. – Мне не нужна её любовь! Мне нужны Троесолнца! Мои! Мои!»
Я схватил картину, которую она нарисовала, и хотел побежать с ней на улицу! Сжечь её! Стереть с лица земли! Но уже у двери остановился. «Это же моё! – зарычал я, опомнившись. – Я, это я автор! Моя, моя идея!» Я черканул свою подпись крупно, поставил обратно на место. Схватил «Троесолнца» номер два (которые писал два месяца) и понёс во двор. Бросил их в контейнер. Попытался поджечь мусорник, но он, как назло, не разгорался, а только смердел. Тогда я вытащил её из мусорника, измазавшись по локоть в помоях и отходах, и побежал снова в квартиру. Взял нож и стал резать её. Я заносил нож и обрушивался, как помешанный, на картину. Когда она превратилась в лохмотья, в языки, я ещё прошёлся ножницами и снова вынес на мусорку.
И всё равно облегчение не приходило! С того дня во мне поселилась тихая ненависть. Я ненавидел Василька! Она украла у меня всё! Главную цель в жизни! И все, как будто сговорившись, обсуждали, какая у Нежина картина! Ко мне поступили заказы из Москвы! А вы бы слышали, что говорили: «провидец», «славянское светило»! Её вызвалась оценить Луиза Николаевна! И как она меня чествовала!
Спустя три мучительных, отвратительных года я нашёл в себе силы, стёр свою подпись и вернул её заказной почтой Василисе (чтоб избежать малейшего с ней контакта), написав сухо, но честно о том отклике, которого удостоилась её работа, и тех предложениях, которые поступили на данный момент. На самом деле мне это дорогого стоило. До последнего я колебался: сжечь её или отдать. Ведь если бы я сжёг, то все лавры отошли бы мне: я бы восстановил справедливость, так как идея принадлежала мне. Но что-то внутри подсказывало, что если я сожгу из ненависти и ревности, то уже и сам ничего не напишу.
Затем в течение пяти лет я писал третьи «Троесолнца». Их, как и картину Василька, встретили на ура. Да и я сам понял, что они получились безупречно. Однако через год в доме, в который я переехал (наконец купил квартиру в том доме на набережной, где в юности снимал квартиру), произошёл сильнейший пожар. Полыхала квартира на шестом этаже, происходили взрывы газа… И картина, которая выстроила всю мою жизнь, сгорела… Как будто её мощное сияние привлекло всё зверство огня. И когда я оправился от шока утраты, мне почему-то показалось, что я уже знал давным-давно, что так будет.
Призма третья
«Это “мы” те самые машем вам кожаными шляпами»
В отдел писем и обращений Конституционного суда, как и во всякую канцелярию ведомства, поступает множество самых занятных обращений, которые, хоть и не проходят экспертизу, то бишь не соответствуют необходимым требованиям и регламенту, но служат причиной и поводом для хорошего настроения, пересказываются в столовой, суют свои бумажные головы в самые высшие судейские кабинеты, ибо, будучи анекдотами, проникают туда легко. И «мы» бы, конечно, хотели посвятить канцелярии суда ещё три фолианта, дабы утвердить вас по части того, что это живейшее судейское чрево так и кишит червями и фобиями нашего современного общества, сигнализируя о его состоянии, но ввиду того, что ещё и в Римской империи при прокурорах канцелярии служили подобными флаг-сигналами, «мы» не будем терять времени и расскажем только об одном случае, который роковым образом повлиял на Константина Виленовича Шевкопляса.