За этими мыслями просочилась в его здравствующий логический ум одна приятная и светлая, как тростниковый сок, выпитый из ладоней, идейка. А что, если?.. Нет-нет… – отложил он. И отложил несколько раз, ощущая за собой мощные крепости кандидатских и докторских, юридических стажей и знаков Почёта, на фоне которых эта идейка представала не то чтобы сумасбродной, ибо оное предполагает наличие некоторого (хоть и сомнительного) ума, а просто нелепой, детской. Однако ввиду того, что и «мы» не способны были бы заявить, что не подозреваем Шевкопляса в некоторой инфантильности или, если хотите, креативности, которая так безжалостно подавлялась на его юридическом поприще и, быть может, искала и обретала выход в невероятных приключениях с женщинами и, быть может, он даже перепутал одно начало с другим, – «мы» эту версию отрицать не будем, несмотря на красноречивую категоричность всех служебных регалий Шевкопляса.
– Ну, ты вот, Оксаночка, почитаешь и позабавишься! – говорил он ей на следующий день на прогулке. – А я ведь примечал, как ты Любовь Григорьевну вызывала, чтоб она тебе что-то в машину вынесла, хотя весь день можешь по лестницам, как белка по веткам, скакать. И особенно после еды по ним скачешь, а тут вдруг ленишься. Что это? Ха-ха, смешной человечек. Так посмотришь на себя со стороны, а я вообще давно хотел. Знаешь, сколько мною уже написано? О! Целый шкаф! Но всё по юриспруденции! А тут возьму и пошутю! И знаешь что? – постарался он повернуться к ней, но перебинтованная голова мешала, так как заслоняла обзор.
Оксана Фёдоровна, везущая в момент этой беседы коляску мимо Елагинского особняка, остановилась и наклонилась к нему.
– А ты мне тоже можешь помочь! – громко и возбуждённо зашептал Константин Виленович, и облик его с гипсовыми ногами, широкими, как сооружения столпников, бинтами и глазами был и правда жизнеутверждающим. – Ты вот мне напиши, что там и как в твоей голове, когда возвращаться можно, когда нельзя, во что ты веришь и, главное, что сбывалось! Да, вот что сбывалось опиши! И поподробнее. Можно даже с чувствами! Вот, например, тётка сумасшедшая пришла в суд, напророчила судье лошадей, он грохнулся и катается теперь по островам, только в креслице. Ха-ха! А я тебе карточку свою дам! Помнишь, тебе наборчик с рубинами понравился в Италии, так вот в Петербурге лучше будут! Можешь даже сегодня с Лёвой на Невский съездить, а я зачин напишу.
– Только из этих соображений, значит, тебе важно знать, что у меня в голове? И не ты ли убеждал, что там ничего нет? – холодно отозвалась девушка.
– Подожди-подожди, это ты что, на меня обидеться вознамерилась? Оксаночка, ласточка, в твоей голове есть совершенно всё, от чего я без ума и моя голова пустеет! Давай мы тебе не только наборчик с рубинами возьмём, но и новое пальтишко! Решено! Ну, кати меня к пруду!
По пруду бежала очень мелкая холодная рябь, как будто гусиная кожа на обветренной рыночной тушке; с неба сыпалась белая труха, ветер задувал даже через бинт, и судья немного взгрустнул. Подобная грусть в нём просыпалась всегда после того, как он особенно долго и много шутил (а в эти три тяжёлых дня он удивительно много шутил, чтобы взбодрить Оксану и себя), и он давно привык её приписывать на счёт того, что у него нет продолжателя, потомка. В семье он воспитывался один, поэтому и братьев и сестёр у него также не имелось, только двоюродные, где-то на Вологодчине. И плоть его так и не дала жизнь другой плоти… И дать не может. Как-то совсем горестно он решил: «Ну, вот и рожу себе какого-нибудь героя, будет как сын».
Вечером, когда он подъехал к письменному столу, чтобы приступить к задуманной идее – книге, призванной попрать суеверия, – его одолела растерянность. А начать-то с чего? «Ну с начала. Нет, с начала нехорошо. Да и с конца как-то вульгарно. Начну-ка я с серединки, благо в нашем мире уже никто о линейности бытия не печётся и меня всяк поймёт», – решил он и услышал из окна, приоткрытого сиделкой для проветривания:
«Но не гад он, понимаете, не гад».