А дело и вправду оказалось странным… Хотя и не по этому поводу.
– И что это как будто и не видно уже, что я смеюсь над всем этим, а? Оксан, ну-ка прочти вслух. На слух вернее, – прослушав двадцать страниц, написанных им же самим, Шевкопляс вздыхал, морщил губы и говорил: – Всё в том, как ты читаешь! Зачем вот эти придыхания, а? Паузы? Эта вот интонация твоя? Ты читай издевательским тоном! Дай-ка я, а ты слушай, хотя что тебе слушать, ты и так во всё это веришь, ну созови тогда Любовь Григорьевну и Леночку! Эх, ладно! – и раздражённо, и тише: – Всё вам, бабам, одно. Сам себе почитаю, – и он откатывал в зал, чтобы там читать себе.
Был он вынужден признать, что, как и у Бажена на картине, у него точно так же, тютелька в тютельку выходит что-то не то. То есть совершенно противоположное! Вовсе не проклёвывался в его тексте гомерический хохот, который он взращивал, подобно бешеному огурцу, в тепличке сюжета, чтобы тот харкнул всякому суеверу горошиной по лбу, не являлись перед читателем сатиры, пляшущие в шляпах острых, не было тут и тонкого намёка на верховенство логики, воцарившейся, спустя тысячелетия заблуждений, на троне современности. Наоборот, будто призывал он верить в выдуманную благодаря записке Оксаны Фёдоровны прядильню и в бог весть что иное.
– Какое-то средневековое пособие по ереси, – ворчал он, но, как закабалённый, шёл вслед герою, который, казалось, как живой, решительно отказывался признавать весь его юридический стаж и склад ума.
Промучился Константин Виленович с Баженом Нежиным около месяца. Радостное упоение творчеством, в коем он всегда ощущал потребность, иссякло, сменившись хандрой. Причём навалились ещё и страхи! И Оксана Фёдоровна стала странно себя вести – надменно, заносчиво и крайне неаккуратно с коляской, так что в одну ночь, во время сладострастных утех, чуть не спустила его в коляске по лестнице, прикрывшись дикостью проснувшегося инстинкта! И только ловкость рук и хватка наездника спасли Шевкопляса, уцепившегося за литые латунные лепестки балюстрады.
И не успел он отойти от этого происшествия, бросающего тень на его ближайшее окружение, как на него обрушилось следующее! И ладно бы фарфоровые банки с чаем! Их уже не сосчитать, сколько он побил. Происходил заговор! Вот, например, первый случай имел место в десятых числах декабря. Оксана Фёдоровна вывозила его, как обычно, после обеда на свежий воздух. И стоило им проехать забор, как из-за угла выскочил закрытый капюшоном, весь в тёмном парень, бросивший к его ногам конвертик. Догнать его, конечно, было некому. Конверт этот, самый обычный, белый, без марок и знаков принадлежности к какой-либо организации, институту или тайному обществу, содержал короткое послание: «Отец мой – развратник и циник».
Не сказать, что Оксана Фёдоровна живо поинтересовалась и вообще удивилась, хотя стоит признать, что в выражении мыслей и чувств она всегда отличалась мертвецкой скупостью, – однако всё это не радовало. Через три дня в его почтовом ящике был обнаружен такой же конверт с тем же содержанием. «Понял! – осенился Шевкопляс, достав конвертик. – Пытаются давить психологически! И жеребца чем-то напоили, чтоб он понёс! А может, и Оксану подкупили, лишь бы выставить меня не соответствующим положению о судьях, лишь бы освободить моё местечко и протолкнуть туда кого-то! А кого?! Да вот из Арбитража кого-то! Да кого угодно!» – размышлял он и гневался на свою привязанность к Оксане Фёдоровне.
Были ведь времена, когда он даже бы и не заметил смены, а вот сейчас иначе… Будто даже и чувства пробудились, хотя и они не по его части. В общем, меньшим из зол он видел отправить Оксану Фёдоровну погулять дней пять по Парижу, накупить к Новому году подарков. А там, может, всё уладится, если они так ничего крамольного и не сошьют.
Но как Константин Виленович себя ни успокаивал, мысли его возвращались к скандалу. Точнее, к тому, что по некоторым скрытым (но отчасти им предугаданным) политическим причинам его выставят за несоответствие положению о судьях и государственных служащих, и всё мигом покатится в тартарары. Мигом в тартарары! И хана пёсику! Хана дядюшке Хануме! Ah, Corydon, Corydon, quae te dementia cepit! И дух изгнания, одиночества, вынужденного отшельничества в угасающих его буднях, которые не нальются более крепкой властью, не наполнятся утехами, дул на него из всех щелей, сквозил из окон и проплывал, превратившись в серые крестовские тучи, у него над головой во время прогулок по острову, до приёма пищи и после трапезы, и особенно во время опорожнений с уткой.
Как часто случается в моменты, когда человека одолевают нехорошие предчувствия, он уже не слышал окружающих (болтовню сиделки Леночки, которая то и дело обращалась к нему с призванными развеселить пустяками) и только смотрел в картины, которые разверзались перед его очами: восстали грешки его, человеческие слабости, вдруг вспорхнули сотни ночных девиц полупьяных, парочка дамочек-дипломаток, обольщённых им прямо на приёме, и ладно бы… ладно… Каждый человек в душе стриптизёр… Но было ещё одно дельце по лоббированию одного решения, точнее, два, ну, три. В общем, не более четырёх. И хоть ничего уж такого смертельного Константин Виленович не совершал и был даже значительно честнее многих и многих управленцев, марающих некогда славное имя российского государственного служащего, вдруг уколол его стыд, да так сильно, так гадко уколол, что он тут же начал судорожно вспоминать, что хорошего сделал он, оплот и надежда Российской гильдии юристов, за свою жизнь.