– Анна Ивановна, да вы что в самом деле – такие тяжести! Да еще в такую жару, с вашим-то здоровьем и в вашем возрасте! – сокрушалась уборщица.
Но как ей объяснить, что только здесь Анька молодела и отрывалась по полной. Была нужной и полезной, видела, как загораются глаза у смешных первоклашек, как, вывалив языки от усердия, вырисовывают мелочи пара девчонок-подростков.
Группы были смешанными, небольшими. А потом всё… – добровольно-принудительное увольнение, по собственному желанию и состоянию здоровья. Она бы и бесплатно работала! Анька пыталась это втолковать директору – не получилось. Ванечка так и не обзавелся семьей, а между рейсами вечно пропадал с друзьями, пропивая все заработки. Вот тогда Анька Беззуб, видимо, и решила, что хватит. Делать тут больше нечего. Сына дождалась – живой, а это главное.
Ванька подпишет бумаги. Выслушает скупое официальное соболезнование врача и поедет в пустой, выстывший, провонявшийся котами и одиночеством дом.
Дурацкие рисунки, дурацкие агитки. Эти вечные Анькины концентрические круги, линии да квадраты. Промышленные, революционные. Ни тепла, ни любви, один надрыв и призыв. Ваня отшвырнул в сторону альбом – даже на стену такое не повесишь. Беспокойные, дерганые, без уюта все ее рисунки. Рвань какая-то царапающая. Даже его портрета ни одного нет. Из людей она рисовала только своего Осипа, но когда он ушел, все портреты сожгла.
Ванька вздохнет и откроет мамин шкаф – скрипучие дверцы, пахнущие нафталином полки и минимум вещей. Как будто она была готова рвануть невесть куда каждый день и о комфорте, как всегда, не думала. Только на плечиках тот самый плащ, который Ванька полжизни назад привез из второго рейса. Надеванный лишь раз, парадный, с полными карманами лаванды, как будто кто-то из насекомых мог сожрать эту синтетику.
Ванька злился до слез. За умершую маму, за эту бестолковую бестолочь, за миллион упущенных ею возможностей. На такой должности – и в нищете, с такими талантами и – без денег!.. И это он еще не знал про Дейча и золото! Дом без чувства дома, как будто тут жил командировочный мужик, а не молдаванская хозяйка. Вон все тетки во всем разнообразии со своим серебром-мельхиором, вышитыми монограммами на простынях и с кружевными салфетками, закрутками и пирогами. Насколько Анька презирала все символы мещанского уюта, настолько ее тридцатишестилетний сынок, выросший у бабушки на Молдаванке, по ним тосковал.
Вечером он завалится в любимый «Гамбринус». Помянуть и отметить. Теперь у него, помимо козырной работы, был собственный дом, и только полгода до вступления в наследство отделяли Ваньку от больших, по его представлению – огромных денег. Его денег.
Через сутки он, помытый и надушенный, придет к Ксене.
– Теть Ксенечка, мама умерла…
– Что, как? Когда? – Ксюха разрыдается. – Анечка, а-а… моя девочка, моя любимая… Когда?! Почему?
– Позавчера, – прошепчет, пряча глаза Ваня.
– Почему ты сразу не пришел?! Почему не сказал, что она в больнице?! Я бы врачей… Ты что, не знаешь мои возможности?! В какой она?..
– Там было поздно, – почти не соврал Ваня. – Она в морге, в Еврейской. Я не мог вчера. Честно, не мог, очень больно, – он всхлипнет и по-детски уткнется Ксене в плечо. Та погладит его по голове, как в детстве, а потом потянет носом и отстранится:
– Беззуб, ты что, опять бухал?
– Вчера. После больницы, после того, как мама…
– Боже… ужас, ужас какой…
Ксеня вцепилась фарфоровыми зубами в батистовый платочек.
– Анечка… Когда похороны?
– Завтра…
– Во сколько? Какая помощь нужна?
– Я не знаю еще… Теть Ксеня… – Ванька смотрел в пол. – Теть Ксеня, можешь денег на похороны одолжить?
– В смысле?! – похолодеет она. – Ты ж месяц как из рейса. И не пустой же пришел, я точно знаю, ты ж на две «Волги» привез! Ты куда все дел?! – Ксеня со своим аналитическим умом уже сложила все уравнения. – Ты что, все пропил?..
– Я отдам! Честно! – затряс головой Ваня.
– Не отдашь. – Ксения Ивановна изменилась в лице и поднялась. – Я сама похороны устрою. – Такой ее Ваня видел пару раз в детстве. Последний – когда его выкупали из милиции.
– Теть Ксеня, я завязал, я больше ни капли! Никогда!
– Пошел вон из моего дома! Я оплачиваю похороны. Можешь не беспокоиться. И чтобы ноги твоей в моем доме и в моей жизни больше не было! Никогда!