Поэтому данные отца и матери, которые решили окрестить ребенка, вместе с паспортными данными крестных родителей немедленно передавались по месту работы всех участников. У строителей коммунизма не должно было быть никакой религии.
Быть крестным неожиданно согласился ужасный асоциальный элемент – Людкин кореш Моня, который числился на заводе на полставки художником-оформителем, чтобы не попасть под статью за тунеядство. Тот, кто уклонялся от общественно-полезного труда и жил на нетрудовые доходы, считался тунеядцем. Даже если ты, к примеру, шил на дому, а не работал официально в ателье, ну или продавал овощи со своего огорода, – это была статья.
За паразитический образ жизни по решению суда таких выселяли в специально отведенные местности на срок от двух до пяти лет с конфискацией имущества, нажитого нетрудовым путем, и обязательным привлечением к труду по месту поселения.
Моня мало того, что был без пяти минут тунеядцем, так еще и фарцовщиком, промышляющим у памятника Неизвестному матросу. Стоял Моня неплохо – он занимался в основном валютой. Людка рисовала за него все плакаты по технике безопасности и праздничные стенгазеты, а он отдавал ей часть своей зарплаты за услуги.
– Может, нам начать рисовать портреты вождей? Поднимем денег, – предложил как-то Моня, когда они вместе с Канавской, не сговариваясь, появились на работе – она, будучи в декрете, на полставки подрисовывала наглядную агитацию и брала на дом чертежи в КБ.
– Тогда тебя точно посадят за хулиганство и вандализм, – парировала Людка: – Я ж могу только карикатуры рисовать и людей в противогазах.
– Слушай, а у тебя ни у кого дома икон старых ненужных нет? Может, бабкиных? – спросил в тот день Моня, пришедший расписаться в зарплатной ведомости и выдать Люде ее долю.
– А ты что, с церковью как-то связан? – обрадовалась Людка.
Моня смущенно хмыкнул:
– Ну, в некотором роде. Помогаю любителям.
– Нам надо малую покрестить, а кругом все комсомольцы и коммунисты… – вздохнула Людка.
– И карьеристы, – добавил Моня. – А давай я буду крестным?
– А ты не боишься?
– Чего? На меня уже такое досье в органах лежит, что запись в церковной книге точно роли не сыграет, если решат прижать.
– А это, Моня… – Людка покосилась на его ремень, – ты, вообще… ну, не этот?
– Не обрез? К сожалению, нет. Хотя хотелось бы. Говорят, очень практично и гигиенично. Меня папина бабушка покрестила, к маминому ужасу, так что, Канавская, я как ты, – и вашим, и нашим.
– А я тут при чем? – фыркнула Люда.
– Ой, мне не рассказывай, да у тебя ж вся скорбь еврейского народа в глазах, – ржал Моня. – А шо, я, например, по папе – русский, а остальное по маме, ну и у тебя, как у меня, очень удобно.
– Да хоть узбечка, если тебе так нравится.
С крестной матерью оказалось еще сложнее. Во дворе, по словам Нилы, половина – наши люди, а вторую не допросишься.
– Никакой бабы Тани! – хором объявили все женщины восьмой квартиры, перебирая соседок.
– Шоб такая пришмаленная родней стала? Оно мне надо? – возмущалась Женя.
– У нее иконы дома, – отозвалась Людка.
– И что теперь? Всех с иконами в кумовья звать? У нас тоже в шкафу одна лежит.
– Вон Полинку позовите или Нюську ее.
– Да ты что! Нюська же учитель в школе. Ее же выпрут сразу, – простонала Люда.
Нила перебирала вслух:
– Ася – коммуняцкая жена, Мила с Идой – точно не православные, у Люськи – муж водоплавающий, у Дуси – зять райкомовский.
– Ты знаешь, – Нила прищурилась, – может, еще раз подумаешь за бабу Таню? Или… Мам, а может, ты покрестишь?
Женя поперхнулась чаем:
– Да ты что?
– Так ты уже на пенсии давно. Шо тебе терять?
– А ты что, не знаешь? Ближайшим родственникам нельзя ж!
– Да? Я не знала, – вздохнула Люда.
Спасение пришло снова откуда не ждали. Нилина закадычная заводская подруга Лорка, уже изрядно помятая, но все равно эффектная местная Брижит Бардо, разливая в обеденный перерыв всем по стопке в медпункте, вдруг предложила:
– Ой, ну раз такая проблема, давай я буду. Про меня такое тут плетут, что одной сплетней больше, одной меньше.
– Кто? Лора – крестная мать?! – Совершенно обескураженно уточнит Люда. – Да на ней клейма негде ставить!
– А ты свечку держала? – возмутилась Нила. – Красивая баба, вот и брешут. Не подходит – найди другую, морально устойчивую.