Искать не стали. Нила с Павой отнесли свои паспорта. Все понимающий батюшка, грустно посмотрев на возрастных родителей, вздохнул и записал их в книгу.
– Будем надеяться, проверять метрику и кто когда рожал, не станут, – не отрываясь от записи, сказал он.
Крестные не боялись ничего. В Троицкой церкви на Карла Маркса шло таинство крещения. Людка гуляла по окрестным кварталам с пустой коляской, стуча зубами от холода.
– Тоже мне придумали – мать родную не пускать!
– Ну, во-первых, там мой паспорт, а ты точно моложе сорока выглядишь, – успокоила ее Нила, – а во-вторых, мы с Павой тоже ждем отдельно и не заходим, хотя ужас как интересно.
Батюшка покосился на крестных – юный отец был в умопомрачительных очень облегающих бедра расклешенных джинсах и красной водолазке, а у матери постоянно сползал платок, водруженный на высоченную «бабетту» с растрепанными пшеничными прядями, из-под короткой юбочки не по погоде, возрасту и событию кокетливо выглядывали коленки.
– Господи помилуй, – батюшка перекрестился и повернулся к крестным родителям: – Это ничего. К Господу тоже первыми разбойник и блудница пришли.
– Чего он сказал? – шепнула Лорка.
– Я не разобрал, – хихикнул Моня.
На крест скидывались все: и крестные родители, и биологические, и записанные в церковной книге. Лорка договорилась со знакомым ювелиром: чтоб золотой, чтобы память на всю жизнь.
После церемонии в Троицкой церкви Моня уже дома достанет свой персональный подарок.
– Ничего себе! Это же!.. Это же!.. Она же лаковая! – охнет от восхищения Людка. – Правда, немного великовата – ей же еще года нет…
– Ну, большая – не маленькая, – оправдывался Мо-ня. – Какую достал. С детскими шмотками вообще напряг.
– Ничего, на зрист, – засмеялась Нила, когда Юльку обрядили в красную блестящую югославскую куртку с рукавами до пола. – Повезло ребенку с крестными!
Крупно повезло
Феня Сергеевна Верба не зря после выхода на пенсию второй год продолжала работать на родной «трикотажке», и дело было не в дополнительной «копеечке», которая никогда лишней не бывает. Сыновья давно выросли, личной жизни у нее после смерти Якова не было, да и не хотела она больше никаких мужиков – одни побои да убытки, а про постельные радости эти шлендры цеховские все врут. Не было у Фени там с Яковом никаких радостей – одно унижение, хорошо хоть не долго и не часто.
Она все так же жила в той комнатке в молдаванской коммуне в квартале от сына с невесткой и всей ее родней. Но теперь в походах на Мельницкую появился смысл и радость – внучка Юлечка, которую Феня вдруг нежно полюбила: еще ни один человек в мире Фене так не радовался. Упитанная, вся в классических перевязочках на руках и ногах, со щеками, которые видны со спины, Юля с рыжеватыми Фениными бровями и вихром на макушке, с таким же квадратным, как у ее сына, подбородком верещала от восторга, услышав хлопанье двери, и пританцовывала от нетерпения, уцепившись за перила своей кроватки. Новоиспеченная бабушка заглядывала в гости к нелюбимой невестке теперь минимум трижды в неделю. А потом шла домой.
Ее убогая коммуна была какой-то вечно временной. Неуютная, хоть и чисто вымыта. Спартанская. Из всех украшений – засохший пучок вербы в вазочке на шкафу да гипсовая цветная пастушка, которую в цеху подарили на сорок пять, мол, ягодка опять, как со смехом объявила мастер. Она помнила крахмальный богатый уют немецкого дома, в котором служила и нянькой, и домработницей. Но здесь, в коммуне, попробуй укрась – враз догадаются, что деньги завелись, и точно украдут, все переворошат, залезут во все вещи, и концов не найдешь. Есть где жить – и слава богу. Конечно, хотелось свое, отдельное, чтобы хозяйка, а не так, что каждая тварь в тарелку смотрит, кости перемывает и по ночам за стенкой буянит или того хуже. Феня всю жизнь терпела – голод, унижения, побои, отсутствие быта, дефицит всего и постоянную нищету. Она умела выживать. И не представляла, что сможет когда-то жить иначе. Несмотря на все коммунистические запреты и собрания, у себя в комнатке она утром и вечером тихонько крестилась и бормотала «Отче наш» сначала на пустой угол у занавески, потом на раскрашенную фотографию иконы Николая Угодника, которую Сережка притащил ей в подарок после первой отсидки.
И добрый Никола Угодник таки пожалел Феню. Самая красивая швея в их цеху, Галя, была копией Людмилы Чурсиной. Всласть нагулявшись и перебрав пару десятков перспективных претендентов, понятно, моряков, Галинка два года назад таки вышла замуж – ясно, что за моряка. Он, правда, оказался поддельным – не моряк вовсе, а морской инженер из водного института. И отправили его достраивать Ильичевский порт.