Феноменальный успех отчасти можно было объяснить тем, что обе разлученные в детстве близняшки – богатая скромница и выращенная цыганами оторва – уживались как равноправные личности практически в каждой молдаванской даме от пятнадцати до восьмидесяти.
Ася Ижикевич, которая третий раз за неделю волновалась, как будто впервые, и доводила себя до гипертонического криза, сопереживая индийским страстям, принимала активное участие в происходящем на экране:
– Та врежь ты уже этой суке! Шо ты как потерпевшая! Здоровая же девка! Вон кровь с молоком, сиськи, как каравай! На ней пахать же можно, а она сдачи не дает! – причитала она.
– Мадам Ижикевич, та помолчите, дайте послушать! Вы мне это каждый вечер и так пересказываете, – стонала Полина Голомбиевская.
– Слушайте, – громко шептала Ида Львовна, – а как она ходит босая, и пятки не репаные и не черные? Вот я только по квартире два раза пробегусь, и такие трещины и натоптыши! Потом к педикюрше срочно все срезать, а эта так гоцает по камням и хоть бы хны!
Во дворе все дети, как только мадамы, развесив стирку, отправлялись «делать базар», пытались, как героиня фильма, обмотаться на четырнадцать оборотов в сари из мокрых простыней. Мешали прищепки и затрещины от бдительных хозяек.
Евгения Ивановна Косько держала марку и в массовом кинобезумии не участвовала. Наслушавшись во дворе и дома о вершине современного киноискусства, она таки пойдет сама, подгадав время, когда на сеансе не будет никого из дворовых.
– Хм-м, – глядя в стену, произнесет она вечером. – Посмотрела я эту вашу индийскую оперетту. А это одна играла или реально близняшки?
– Ба, одна. Я в газете читала, – отозвалась Люда.
– Феерические спецэффекты… Как они это сделали? – задумчиво процедила Женя.
– Мам, ты видела, какие там платья? А какие они красивые! – вступила Нила.
– Какие там платья? Тряпкой обмотались! Вон Людка из портьер себе в детстве такое мотала. Но как они их… ее… чтоб сразу две в кадре?
– Та далось тебе, как они это сделали! Скажи, тебе фильм хоть понравился? – не отставала Нила.
Женя молчала и, пожевав губами, подбирая слова, заговорщицки выдала:
– Я вот что думаю… Его надо Лидке показать. Ее точно удар хватит. На втором танце.
Никого не будет
Люда в сентябре сразу не поняла – ну припухла грудь – на месячные, наверное, ну что-то долго нет. Так купались в августе, вода холодная, может, опять «первый этаж» застудила. В октябре она забеспокоилась и пошла провериться.
– Тося! – прижмется она к мужу вечером. – А кто у нас будет? Как ты думаешь?
– В смысле? – шепнул Толик. Напротив их дивана в кроватке сопела двухлетняя Юлька.
– В прямом. У нас будет ребеночек.
Толик приподнялся на локте:
– Как это?
– Как и в прошлый раз. Тем же путем! Ты что, не рад?
Толик резко сел. И взмахнул руками:
– Косточка… ты уверена?
– Ну да. Я сегодня у врача была. Восемь-десять недель. Как думаешь, кто у нас будет? Мальчик или девочка?
Толик тяжело молчал и выдавил:
– Никого у нас не будет.
– Но…
– Я сказал. Я принимаю решения. Никого у нас не будет. Пока.
– Как? И что мне делать?
– Аборт делать. Как все.
– Почему аборт? Я что, нагуляла? Верба, ты чего?
– Это ты чего? Ты что, не понимаешь? Как маленькая! У меня зарплата аспиранта девяносто рублей. Рейсов нет. Подрабатываю по ночам у Нилы на заводе в цеху – еще тридцать. Как мы четверых прокормим, ты подумала?
– Каких четверых?!
– Нас двое и двое детей. Четыре. Сто двадцать на четыре. Тридцать рублей на человека в месяц. Ты сможешь прожить? За квартиру заплатить? Одежду купить? Нам никто не поможет. Они сами еле концы с концами сводят.
– Я не хочу аборт, – Людка заплакала. – А если я пойду работать?
– И уйдешь в декрет через полгода? Куда работать? А Юлю в сад? А за сад сколько платить?
– Разве так можно? – Люда отвернулась, набила в рот угол подушки и зарыдала.
Толик беспомощно гладил ее по плечу:
– Не плачь. Мы не потянем. Или ты хочешь родить, а потом в интернат сдать? Того, кто слабее или кто жрет больше? А? Я обещаю: у нас будут еще дети. Дай на ноги встать. Узнай там у врача, сколько денег. Я одолжу.
Люда молчала. Она оставит Юлю с бабой Женей и снова сгоняет в женскую консультацию на Болгарскую. Пряча глаза, шепотом, заливаясь краской, спросит главного гинеколога Молдаванки Йосифа Семеновича, Йосю, про аборт. Тот удивится:
– Ты ж позавчера так радовалась. Что уже стряслось? Подумай, Верба, ты ж первым забеременеть сколько не могла. И родили отличную девку. А тут второй. И разница хорошая будет – в три года.