Людка тихо плакала и отрицательно качала головой:
– Не могу… мы не можем.
– Понятно… – вздохнет Йося и назначит время.
Накануне Людка попросит у Нилы:
– Купи мне тоже выпить. Я все равно не усну, трясет.
Она вытянет руки – тремор был, как у Павы с похмелья.
– А еще не пила, – грустно пошутит Людка, выпьет залпом, один за другим, два стакана портвейна и пойдет по стеночке спать.
Утром ее мутило то ли от страха, то ли с похмелья. Она в пол-уха слушала врача, стоя с простынкой в руках на обжигающе холодной плитке в абортарии при роддоме.
– Ты точно решила? Еще не поздно уйти. Ладно… На раннем сроке анестезия не положена. Но я так не выскабливаю. Уколем, будет легче.
После вчерашнего алко-обезболивания укол не подействовал. Людка прокусила губу, вросла ногами и пальцами в гинекологическое кресло. Больнее было слышать все эти шкрябающие звуки и звяканье металла. Она задрала голову и заливалась слезами, стараясь не думать, что́ горячее шмякается с кровью в лоток.
– Полежи хоть пару часов. Это не рекомендация. Это обязательно, – велел Йося. Она сползла с кресла, шатаясь, зашла в общую палату и завалилась на бок на клеенчатую койку.
– Что, в первый раз? – окликнула ее соседка у окна. – Да не реви ты так! Выживешь. Я первый раз тоже плакала. А сейчас раз в год – как на работу. Вот еще минут десять полежу и как раз успею после обеденного перерыва на завод, а то мастер все мозги проест.
Аборты в СССР запретили в 1934-м, а легализовали в 1955-м. К 1964-му официальная статистика абортов достигла пика – более семи миллионов в год. Анестезии на раннем сроке не полагалось. Больничных тоже. Справку об отсутствии на работе по причине аборта брать боялись. Несмотря на легальность процедуры, на собраниях за это осуждали и публично позорили. Поэтому уже через пару часов, истекая кровью, женщины выходили на работу. К 1977-му число абортов снизилось и стабилизировалось до пяти миллионов в год. Людка не знала статистики. Она хотела умереть. Здесь и сейчас – на клеенчатой койке, от боли, стыда и горя.
Через час, не выдержав щебета соседки и двух вновь прибывших, она, содрогаясь от больничной будничной унизительной беспомощности, засунет в трусы кусок старого махрового полотенца, которое ей приготовила Нилочка, натянет колготы и юбку и поедет домой.
Через месяц, перед Новым годом радостный Толик объявит, что уходит в рейс на полгода по специальности, электромехаником. Отличный маршрут с заходом в Сингапур.
– Ну что ты ревешь, глупая? – спросит он. – Я же не на войну. Вернусь весной. Денег заработаю.
Отчего Люда так гордо рыдает, он так и не понял.
1977
Землетрясение
– Шо вы там гоцаете как скаженые?! – вылетела во двор баба Шура, то ли приемная дочь, то ли поздняя любовь покойного Макара-камнетеса. – У меня штукатурка в кровать прямо на морду кусками падает! Ой!
Следом за ней выкатились перепуганные жители двора на Мельницкой – кто в чем и с чем.
Нюся Голомбиевская как была – в своем шикарном халате поверх ночной сорочки, с книгой в одной руке и кошкой Нюшей в другой. Нюша, выпучив глаза, страшно подвывала в одной тональности с бабой Шурой.
Баба Таня с девичьей легкостью спорхнула по дребезжащей и гуляющей ходором лестнице с бумажной сельской иконой в жестяном окладе и паспортом в кулечке.
– Ты шо, спишь в своей косынке? – с удивлением покосилась на нее Шура.
Баба Таня мелко крестилась и смотрела на свои окна и пару трещин, которые на глазах ползли к первому этажу.
Люду землетрясение застало за шитьем. Она качала ногами пластину на своей рабочей «Чайке», возле ног в торбах с лоскутами возилась Юлька.
– Ой-да-да! Ой-да-да, – раскачивалась она в такт с домчавшимися из Румынии колебаниями.
Люда закончила строчку и недоуменно оглянулась – на шкафах со скрипом распахнулись дверцы. Люстра раскачивалась.
Людка схватила в охапку Юлю и заорала:
– Мама! Землетрясение! На выход все! Срочно! Женя!
Первый этаж уже полным составом был во дворе.
Мадам Берштейн бросила во дворе мужа и, пригнувшись, как в пламя, рванула назад в квартиру и выволокла старинное кресло и бутылку армянского коньяка.
– Есть женщины в русских селениях. Это шо, самое ценное, шо у тебя есть? – заржала Ася Ижикевич.
– Это вы все стойте, а я буду смотреть на катаклизм в комфорте, и увидим, как вы тут будете к утру замерзать!
Тетя Ида, чья квартира располагалась на втором этаже точно в центре галереи, между двумя лестницами, металась, как Буриданов осел: куда же ближе бежать? – и страшно грохотала. У нее из-за пазухи торчала импортная красная жестяная коробка.