Люда и Толик слушали с детским восторгом – да тут половина песен с очень недетским смыслом и очень политическим контекстом.
Радовались технической новинке недолго. Через десять дней вечером в доме началась суета. Люда бодрым голосом вдруг покажет Юльке, как включать и выключать проигрыватель, который нельзя было раньше трогать.
– Ну, если что… – сказала она. Что «если что» – не объяснила. Нила уже пританцовывала в дверях с двумя полными лоскутными сумками-плащевками.
– Давай уже! Проживет пару дней без этой балалайки!
– Каких это пару дней? – насторожилась Юля.
– Я уеду на пару дней, скоро вернусь. С Боженькой! – Людка чмокнула дочку и вылетела. Схватки были в самом разгаре.
На следующий день была грандиозная стирка посреди кухни.
– Шоб вы всрались и воды не было! – причитала Нила, второй раз отстирывая дважды крашенный синькой в фиолетовый тон розовый атласный конверт на выписку. – Не могли подождать неделю с покраской?
Вместо Алексея Анатольевича Людка, промучавшись сутки, опять родила безымянную девочку. Феня Сергеевна версию Майки больше не лоббировала, а семья снова была в растерянности – как называть ребенка женского пола, они не думали.
Нила, как всегда, подбадривала дочку:
– Хорошая корова только телочек родит.
Но имени уже третий день не было. Людка отрезала:
– Я не знаю! Вот принесу домой, посмотрим все, и решим!
Когда тебе пять и ты долгожданный первенец – обожание любой семьи, а тем более молдаванской, зашкаливает. С горшка ты уже осознаешь свое место где-то между дедушкой Лениным и Аллой Пугачевой и достойно несешь это бремя исключительности. Делишь каракули, пуки, сорванные одуванчики и танцевальные выступления на расстеленном Нилином цветастом платке между всеми желающими повосторгаться. Одесский культ детей был в каждом дворе, несмотря на подзатыльники, веник и воспитательный ремень в школьном возрасте. Матери, бабушки и примкнувшие соседки с рождения воспевали будущую гениальность отпрыска и первые лет пять восторгались каждым шагом. Созвучно с японцами местные родительницы буквально поклонялись малышам и исполняли все их прихоти, закармливая, балуя и восхищаясь. К школе эти восторги постепенно ослабевали и переходили исключительно на уровень «внешнеполитический». Во дворе и при других взрослых ты оставался гением и надеждой семьи, а дома выхватывал по полной. Но Юлина золотая эпоха пока была в разгаре, и она как настоящий юный манипулятор отлично пользовалась общим обожанием.
Все, кроме Жени, регулярно подвергались пытке чтением. Центр Вселенной и двенадцатой квартиры на Мельницкой всем, кто опрометчиво присел дольше чем на три минуты, совала в руки книжку и приказывала: «Читать!» Как минимум до последней страницы. Одна Евгения Ивановна, превратившаяся вдруг в бабу Женю, на провокацию не велась:
– Пять страниц! Вот покажи руку – раз, два, три, четыре, пять. И все.
Торг с баб Женей был неуместен. Деда Паву по умолчанию не трогали. И вот посреди этой нежно-розовой детской тирании внезапно появилась младшая сестра.
Сначала Юля не осознала последствий и обрадовалась: наконец-то будет с кем играть, потому что во дворе все или сильно старше, или совсем мелочь. Нила, выготавливая очередную передачу в роддом, эту тему развивала и поддерживала:
– У тебя теперь сестричка. Это лучше, чем братик. Будете секретами делиться, будете играть, будешь ей косички заплетать.
– И отдашь свои игрушки, – брякнул еще не сильно пьяный, но уже веселый дед Пава.
– Это почему еще?
– Потому что она младше.
Никакой логики Юля не увидела, а Нила, бросив укоризненный взгляд на мужа, защебетала:
– Ты ее будешь учить всему – ей твои старые игрушки ненужные, а тебе новые, взрослые, купят.
– Когда же я увижу сестричку? Я уже хочу с ней играть! – канючила Юлька, и Нила взяла ее с собой.