Он медленно подступает ближе, заставляя меня пятиться назад, пока лопатки не упираются в прохладную стену. Его широкая тень полностью накрывает меня, а взгляд буквально прожигает кожу.
— Ещё раз увижу, что ты пишешь ему… — голос Маттео падает до хриплого, почти звериного рыка.
— Он мой друг! — вырывается у меня против воли. — Мы учимся вместе! Прекрати себя так вести! Ты думаешь, я мечтала жить в этом доме?! Нет! Я здесь исключительно ради мамы! Хватит относиться ко мне как к… как к своей вещи!
Моя выкрикнутая фраза эхом отзвенела в звенящем пространстве. Сердце колотится где-то в горле, я сама не верю, что высказала ему это в лицо.
Маттео слегка приподнимает темную бровь, а в уголках его губ дергается опасная, насмешливая ухмылка.
— Мне абсолютно плевать, кто он тебе. Я тебя предупредил, — его тон становится ледяным. — Конечно, всё ради мамы… Ты же у нас правильная мамина дочка.
Он произносит эти слова медленно, почти с лаской, но каждое из них режет, как лезвие.
Я сильнее вжимаюсь в стену, пальцы судорожно въедаются в корпус телефона. Он стоит так близко, что напряжение между нами можно резать ножом.
— Спускайся на ужин, — суховато бросает он и разворачивается, делая шаг к выходу. У самой двери он кивает мне через плечо.
Я прекрасно понимаю: дальнейшее сопротивление лишь разозлит этого психа еще сильнее, поэтому молча выхожу следом. Мы молча спускаемся по широкой лестнице на первый этаж. Мамы с Лоренцо всё ещё нет. За огромным обеденным столом — только он и я.
Маттео сидит во главе стола, полностью уткнувшись в экран своего смартфона. Темные волосы слегка растрепаны, белоснежная рубашка расстёгнута на груди чуть ли не до середины, а рукава закатаны по локоть, обнажая мускулистые предплечья. Я невольно ловлю себя на том, что разглядываю его, будто пытаюсь разгадать причину его жестокости.
— Нравится то, что видишь? — его хриплый, ленивый голос заставляет меня вздрогнуть от неожиданности.
Поспешно опускаю глаза в тарелку и начинаю бесцельно ковырять вилкой остывающую еду. В конце концов терпение лопается, и я поднимаюсь, намереваясь уйти к себе.
— Сядь, — исподлобья рявкает он.
— Я не голодна.
— А я голоден. Но только не едой.
— Это исключительно твои проблемы, — фыркаю я, делая шаг от стола.
— Я сказал — сядь обратно на место.
Я сжимаю зубы и бессильно опускаюсь на стул. Пальцы с силой впиваются в собственные колени под столом.
— Что опять?!
Маттео криво улыбается, и его взгляд скользит куда-то за мою спину. Я оглядываюсь — у дверей столовой замешкалась молоденькая горничная, застывшая в ожидании указаний.
Маттео едва заметно кивает ей. Девушка послушно подплывает ближе, и я с нарастающим ужасом наблюдаю, как он бесцеремонно притягивает её к себе и усаживает прямо к себе на колени. Его широкая ладонь лениво ложится ей на талию, а губы растягиваются в довольной, сытой ухмылке.
Горничная, трепеща, начинает расстёгивать его кожаный ремень. Мое дыхание сбивается, глаза расширяются от шока, но Маттео даже не смотрит на нее — он впивается торжествующим взглядом прямо в меня. Каждое его движение ощущается как вызов, каждое её покорное касание — как намеренный, грязный плевок мне в лицо.
В моей груди поднимается удушливая волна — смесь дикого страха, отвращения и закипающей ярости. Девушка склоняется ниже, высвобождает его член и начинает с готовностью ласкать его губами и языком, будто это самое желанное, что есть в её жизни.
Я резко подрываюсь со стула, хватаю со стола тяжелый стеклянный стакан с ледяной водой и со всей дури выплёскиваю всё содержимое прямо ему в зажравшуюся рожу.
— Псих! Больной ненормальный! — мой голос звонко ломается.
Резко разворачиваюсь и несусь прочь из столовой, едва удерживая равновесие на подгибающихся ногах. За моей спиной на весь особняк раскатывается его громкий, раскатистый, бархатный смех — он грохочет по стенам, отчего кровь в жилах буквально стынет.
Дверь моей спальни с грохотом захлопывается, но этот торжествующий смех всё ещё звучит в ушах, раздирая меня изнутри. Руки сильно трясутся, я плотно прижимаю ладони к груди, пытаясь унять бешено вырывающееся сердце.
Я ненавижу его. Ненавижу каждую его тварьскую ухмылку. Каждый хозяйский взгляд, которым он сжигает меня изнутри. Каждое брошенное слово, каждое грязное прикосновение.
И что мне теперь делать?! Я не могу расстраивать маму. Она всю жизнь жила только ради меня, терпела лишения, сгибалась под ударами судьбы, и вот сейчас впервые за столько лет по-настоящему счастлива. Я просто не имею права разрушить её сказку.