А я? Я оказалась заперта в одной клетке с этим неадекватным чудовищем. Вынуждена дышать с ним одним воздухом и подчиняться его жестоким правилам.
Но мне уже восемнадцать. Я совершеннолетняя и имею полное право съехать. Уйти прочь. Начать свою собственную жизнь. И я обязательно сделаю это. Чуть-чуть подожду, пока спадет первая волна переезда, чтобы мама ничего не заподозрила, мягко и аккуратно уговорю её — и всё. Сниму скромную комнату, найду работу. Буду жить одна, зато спокойно и свободно.
Я избавлюсь от него. От этого проклятого особняка. От его удушающей власти. Я не вещь. Я не принадлежу ему.
Иду в ванную, долго умываюсь холодной водой, но из головы никак не выбивается эта мерзкая, тошнотворная сцена. Перед глазами снова и снова всплывает, как эта девица стояла перед ним на коленях. У нее вообще есть хоть капля самоуважения?! Хоть каплю достоинства сохранила?! Ненормальная.
Я бережно расчёсываю свои длинные густые волосы и сплетаю их в тугую косу, словно пытаясь упорядочить вместе с ними свои рваные, панические мысли. Натягиваю пижаму и забрасываю себя на кровать.
Беру телефон и пишу маме: «Почему вы так опаздываете?»
Ответа долго нет. Сердце на мгновение тревожно замирает. Но спустя пару минут экран зажигается смс-кой: «Мы уже подъезжаем, скоро будем».
Я облегченно выдыхаю, зажмуриваюсь и прячу смартфон под подушку. Пусть. Пусть весь этот сумасшедший мир хотя бы на несколько часов провалится в полную тишину. Я отворачиваюсь к стене и наконец позволяю усталому разуму погрузиться в сон.
Глава 3
Маттео: Прошлое
Мир держится на страхе. Кто-то прячется от него всю жизнь, кто-то глушит его в себе, а кто-то — как я — заставляет этот страх работать на себя.
Меня называют психом, чудовищем, дьяволом. Пусть. Все эти громкие ярлыки слишком мягкие. Я — тот, кто ломает чужие жизни, если они пересекают мою траекторию. И я никогда ни у кого не прошу прощения.
Я привык к простому правилу: всё вокруг принадлежит мне. Люди, дома, деньги, даже сам воздух, которым дышат те, кто находится рядом. Я беру то, что хочу, и вырываю с костями, если мне мешают. Это закон. Мой закон.
— Маттео, сынок, — из глубины коридора доносится голос отца. Он звучит ровно, но в нем проскальзывает чужеродная, скрытая тревога.
Выхожу из своей комнаты и неспешно спускаюсь к нему по лестнице.
— Да, — бросаю суховато.
— Мне нужно с тобой поговорить.
— Я слушаю.
— Пойдём в мой кабинет.
Заходим в кабинет. Я привычно вальяжно усаживаюсь на кожаный диван, он — в свое тяжелое высокое кресло. По его суровому лицу скользит редкая, нетипичная неуверенность. Это не тот жесткий босс мафии, который привык отдавать приказы и выносить приговоры. Это режет глаза, и я с трудом подавляю нарастающее раздражение.
— Что происходит? Почему ты нервничаешь? — спрашиваю я, хмурясь.
Отец отводит взгляд в сторону, словно собираясь с силами:
— Я хотел сказать… я женюсь, — проговаривает он тихо, но твердо.
Эти слова падают в пространство, словно ледяной камень. Сначала мозг отказывается воспринимать абсурдность сказанного, а потом внутри привычного, выверенного порядка что-то с треском рушится. Время вокруг будто замедляет ход.
— Я понимаю, для тебя это сложно, — продолжает отец, в упор смотря на меня. — Но мне, как главе семьи, это нужно. Прошло уже десять лет с тех пор, как умерла твоя мать.
Я вслушиваюсь в каждое слово, выискивая скрытый смысл:
— Ты не должен передо мной оправдываться. Но зачем тебе это? — отвечаю я звенящим, абсолютно ровным тоном. — Ты хоть понимаешь, какой это колоссальный риск?
Он отмахивается коротким жестом:
— Всё будет нормально.
Я подрываюсь с дивана, чтобы не сорваться — чувствую, как тяжелая пульсация в висках наливается свинцом.
— Нет, отец. Это смертельно опасно. Кто она? — голос от напряжения становится тише и опаснее. — Она станет прямой мишенью для всех наших врагов.
Отец говорит быстро, словно боится, что я перебью его или выйду из себя:
— Она простая женщина. Она понятия не имеет, кто я на самом деле и чем занимаюсь. У неё есть дочь…
Слово «дочь» звучит как взрыв. Я делаю шаг назад, чувствуя, как сердце заходится не от страха, а от бешенства. Жестко контролирую себя, чтобы не разнести этот кабинет к чертовой матери.
— Ещё и дочь? — вырывается у меня сквозь сжатые зубы. — Отец, ты издеваешься?!
— Я сказал, что женюсь, и точка, — Лоренцо поджимает губы и смотрит мимо меня. — Я не хочу тебя расстраивать, но и решения принимаю сам.
— Ты прав, отец, — чеканю я, въедаясь в него ледяным взглядом. — Но знай и запомни раз и навсегда: я клянусь — я пальцем не шевельну, если с твоей новоиспеченной женушкой или с её дочкой что-то случится. Мне будет глубоко плевать.