— Пусти… пожалуйста… — слова рассыпались в дрожащий шепот. Руки неуправляемо тряслись.
— Еще раз кто-то посмеет к тебе прикоснуться — я сначала прикончу его, а потом займусь тобой, — его дыхание обжигало кожу холодом. — Не смей позорить мою фамилию, сука. Поняла?
— Да… — выдохнула я, почти теряя сознание от ужаса.
Он немного ослабил хватку, и я попыталась отшатнуться, но Маттео снова перехватил прядь. На его губах заиграла тень странной, пустой улыбки.
— Я передумал.
Короткий, резкий звук срезаемого шелка — и половина моих волос осталась в его кулаке. Время замедлилось. Гул в ушах заглушил все остальные звуки, я видела лишь, как пряди, которые я растила годами, падают на ковер мертвым грузом. Маттео посмотрел на них, как на трофей, и небрежно бросил к моим ногам.
Он вышел, не оборачиваясь. Дверь захлопнулась, оставляя меня в оглушительной тишине. Я рухнула на колени, собирая в дрожащие ладони свои обломки. И тогда плотину прорвало. Крик, дикий и надрывный, вырвался из самой глубины легких, заполняя собой пустоту комнаты, в которой больше не осталось места для «облаков».
Я долго сидела на полу, обнимая ком срезанных волос. Слёзы текли без остановки, гул в ушах не давал нормально мыслить. Минуты тянулись мучительно долго, пока я наконец не поднялась на подгибающихся ногах и не пошаталась в ванную.
Включила свет — яркая лампа больно резанула по глазам. Я подошла к зеркалу. Моё отражение казалось чужим, исковерканным: неровно остриженные пряди до плеч, лицо в потеках туши и слезах, пустые, мертвые глаза.
И дело было даже не в волосах. Слёзы текли просто потому, что я катастрофически устала. Устала бояться каждого шороха. Устала терпеть его дикие выходки, унижения и постоянные угрозы. Устала жить по его садистским правилам, делая вид перед мамой, что всё нормально.
Если бы не мама… Я не знаю, где бы я была, но точно не здесь, не с этим больным человеком, не в этой золотой клетке.
Я взбесилась. Схватив первый попавшийся под руку тяжелый стеклянный флакон духов, я с дикой яростью посмотрела на отражение девчонки, которую больше не узнавала. И со всей дури швырнула флакон прямо в зеркало.
Стекло с оглушительным звоном треснуло и осыпалось на кафель острыми осколками.
Сквозь истерические рыдания я снова и снова с размаху била ладонями по оставшимся в раме зеркальным клыкам, абсолютно не чувствуя боли, пока кровь не хлынула по коже. Алые капли часто закапали на белую эмаль раковины, стекая яркими дорожками.
Я бессильно сползла на пол прямо на острые осколки, вжалась в прохладный кафель и зарыдала — громко, рвано, будто из груди прямо сейчас вырывают живое сердце.
Вдруг дверь ванной распахивается с такой дикой силой, что ручка едва не выламывает косяк. Я даже не оборачиваюсь и не смотрю назад — просто продолжаю сидеть посреди разбитого стекла, сжавшись в комок, рыдая и задыхаясь в смеси запаха парфюма и свежей крови.
— Твою мать… — тяжело и глухо рычит Маттео за моей спиной.
Через секунду его железные руки подхватывают меня за плечи — легко, будто я вообще ничего не вешу. Его пальцы въедаются в моё тело так крепко, что я теряю понимание, где заканчиваюсь я и начинается он.
Он матерится сквозь сжатые зубы, поднимая меня на руки и вынося из разгромленной ванной. Я чувствую, как теплая кровь стекает с ладоней, как мелкие осколки режут колени, но он будто не замечает этой резни — только сжимает меня ещё сильнее, до хруста.
— Ты совсем ёбнулась?! — с яростью бросает он, швыряя меня на большую кровать так, что матрас пружинит. Его лицо мрачнее тучи, желваки ходуном ходят. — Нашла, блядь, чем заниматься?! В осколках купаться?!
Я лишь задыхаюсь в всхлипах, пытаясь отвернуться, но он грубо цепляет мою окровавленную руку и резко разворачивает к себе. На изрезанной коже проступают красные полосы и струйки крови. Маттео витиевато шипит, выбивая ногой нижний ящик тумбочки и доставая аптечку.
— Сидеть! — рявкает он, обильно заливая мои порезы ватой, смоченной антисептиком.
Спирт щиплет так, что хочется закричать во весь голос, но его бешеный рык заглушает всё:
— Из-за чего?! А?! Из-за волос?! Я что, тебя, сука, мало предупреждал?!
Я крепко зажмуриваюсь, а он резко дергает мою ногу вверх, осматривая колено, с которого тоже капает кровь. Его пальцы действуют грубо, но при этом удивляют фантастической точностью и скоростью — будто ему не привыкать зашивать и вытаскивать кого-то из кровавой месива.
— Чёртова идиотка… — натужно бормочет он, ловко накладывая повязку и заклеивая порез пластырем. — Думаешь, мне охота потом перед твоей матерью выкручиваться и объяснять, почему её дочь валяется в собственной крови?!