Я до крови прикусываю губу, чтобы не разрыдаться снова, чувствуя жгучий запах спирта, его тяжелое, горячее дыхание над своим лицом и сносящую всё на своем пути ярость.
Я пытаюсь дернуть ногой, когда острая вата в очередной раз касаются открытой раны. Боль пронзает колено, и у меня вырывается громкий вскрик.
— Тихо! — Маттео намертво перехватывает мою лодыжку, удерживая её в воздухе железным захватом.
Его пальцы не оставляют ни единого шанса на выкручивание. Он медленно поднимает взгляд, и его темные глаза искрят диким, опасным гневом.
— Нравится доводить меня до бешенства, да?! — рявкает он прямо мне в лицо. — Ты хоть своими мозгами понимаешь, что могла себя наглухо угробить?!
Я упрямо отворачиваю голову в сторону, но он только сильнее сжимает мою ногу и нависает ближе, перекрывая весь кислород:
— Смотри на меня, — его голос падает до угрожающего хрипа. — Запомни раз и навсегда: у тебя нет права ломаться. Ясно тебе?! Не смей.
Я чувствую, как слёзы снова застилают глаза, но изо всех сил сдерживаю их внутри. Он подчеркнуто грубо притягивает очередной бинт, и острая боль снова режет кожу.
— Ещё раз устроишь подобную хрень — клянусь, я лично закрою тебя в четырёх стенах, и из этого дома ты больше никогда не выйдешь, — бросает он, отмахиваясь и швыряя измазанную в крови аптечку на пол.
***
Маттео Прошлое:
Я не знаю, что делать с этими мыслями. С того дня, как увидел её, не могу выкинуть из головы.
Ненавижу. Не себя — её. Или, может, наоборот.
Хочется ломать её — до криков, до слёз. Стереть этот вызов в глазах, эту дерзость.
Но стоит кому-то прикоснуться к ней — и внутри всё рвётся. Хочется ломать уже их. Всех.
Я предупредил её. О других парнях.
После этого уехал. Нужно было заняться делами мафии, разгрести кровь и долги.
Но мысли о ней гнили в голове даже там. В чужих городах, за столами переговоров, среди оружия и предателей.
Дела мафии — это не драматические лозунги и не фильмы. Это холодные комнаты, липкие от дыма сигарет, столы, уставленные стаканами, и люди в костюмах, у которых глаза пусты, как у рыб. Мы говорили тихо, чтобы слова не летели лишними эхами. Каждое «нет» здесь стоит намного дороже, чем где-то на улице.
Я проводил сделки на грани крови: переговаривался с людьми, которые знали цену только выстрела; решал, чьи головы пойдут первым, чьи деньги — последними. Один предатель сел напротив меня и улыбался так глупо, будто думал, что может меня обмануть. Я смотрел на него и видел не человека, а задачу. Холод в ладонях, железный вкус во рту — и одно движение, которое всё решало. Он пытался оправдаться, но слова превратились в хлюпающий звук, когда упрямые люди за столом приняли решение, которое я только подтвердил. Когда выходил из той комнаты, где ещё пахло порохом и дешёвыми сигарами, в горле оставался привкус крови — но это был уже другой мир. Там был расчёт и порядок.
И всё же даже в этих серых, пропитанных дымом днях мысли о ней дёргали меня, как заноза. Во время переговоров её лицо всплывало среди цифр и фамилий — как врезанный в подкорку кадр. Я ненавидел это — и в то же время это было сильнее меня. Хочется сломать её и защитить одновременно — парадокс, который разъедал меня изнутри.
Я давал приказы, которые потом отрабатывали на улицах. Видел лица людей, у которых отбирали дом, семью, спокойствие. И в каждом таком эпизоде, когда кто-то разбивался о последствия моих решений, я думал о ней. Не потому что жалел — нет — а потому что это делало меня слабым. Слабым перед одной мыслью: а что если кто-то коснётся её рукой не так, как надо? Что если кто-то её сломает? Тогда я бы сломал всех.
Мне скинули фото в ответ на запрос: два кадра, и в каждом — её смеющееся лицо рядом с ним. В первом он целует её, держа за талию у дверцы машины; во втором — провожает, рукой проводит по её спине, будто это самое естественное дело в мире. На моём телефоне их улыбки выглядели как ножи.
Я втыкаю взгляд в экран, и мир сужается до этих двух снимков. Сердце бешено колотится. В горле — железо. Я не могу дышать привычно. Кровь в висках будто закипает. Хохот в голове — предательский, жёсткий: она его, она с ним, она улыбается. И тут что-то лопается.
Я не думаю — действую. Резкий жест — телефон летит в сторону стены и бьётся об угол. Сквозь треск слышу, как внутри разлетаются обломки спокойствия. Беру куртку. Еду домой.
Врываюсь в её комнату. Она поднимает глаза — и в них ужас, замешанный с недоверием. Я подхожу ближе, не давая ей времени отступить.
Моя рука тянется к её волосам — я даже не осознаю этого. Она вздрагивает, тихо выдыхает, но я уже держу в ладони этот длинный шёлковый поток.