Я спускаюсь на первый этаж, судорожно держась за лакированные перила, чтобы просто не свалиться вниз. Волосы — неровно срезанные, спутанные и липкие от слез — неприятно колется у щеки, царапая кожу как вечное напоминание о произошедшем.
Внизу совершенно пусто. Тишина стоит такая звенящая, что закладывает уши. Я застываю в холле, жду — долго, бесконечно. Секунды растягиваются в вечность, но мама всё не возвращается. Никто не приезжает.
Я медленно шагаю в сторону столовой, туда, где за стеклом стоят стройные ряды бутылок. Винный шкаф выглядит как аккуратная витрина чьей-то чужой, идеально выверенной жизни. Я открываю дверцу и беру первую попавшуюся бутылку с темным стеклом, даже не глядя на этикетку.
Сажусь прямо на прохладные ступеньки лестницы. Холод мрамора пробирает сквозь одежду, подчёркивая звенящую тишину дома. Кое-как срываю пробку и делаю жадный глоток. Ледяная, обжигающая жидкость мгновенно режет горло — так сильно, что на глаза снова выступают слезы.
Но я упрямо делаю еще глоток. А потом еще один. Потому что эта боль хотя бы понятна и физична — она совсем не похожа на ту, что оставляют его железные руки.
Если я сейчас же не заглушу эту бурю внутри, я просто исчезну.
Я боковым зрением замечаю, как молодая работница замирает в дверях кухни, с испугом уставившись на меня. В её глазах читается явная тревога, но мне абсолютно плевать. Я делаю очередной глоток, пока пищевод горит огнем.
Проходит минут двадцать. Мертвую тишину наконец ломает тяжелый звук открывающейся парадной двери. В холл входит Лоренцо. Его шаги поначалу уверенны, но стоит ему заметить меня на ступенях с бутылкой, как он мгновенно замедляет ход.
Он подходит ближе, останавливается прямо передо мной и медленно опускается на корточки. Его взгляд тяжелый, но в нем нет ярости. Он осторожно забирает бутылку из моих ослабевших пальцев и молча отдает её подошедшей домработнице. Та быстро испаряется, оставляя нас вдвоем.
— Где мама? — хрипло спрашиваю я, поднимая на него затуманенные глаза.
— Я подумал, что ей будет слишком тяжело видеть тебя в таком состоянии, — отвечает он спокойно, но в его тоне проскальзывает крайняя осторожность. — Что произошло, Майра?
Новая волна слез застилает глаза, и я с трудом удерживаю их внутри.
— Вы… вы не спросили у вашего сына? — шепчу я, ощущая, как горло перехватывает спазмом.
Лоренцо медленно поднимается на ноги, и я вижу, как мгновенно меняется его лицо. Он протягивает мне широкую ладонь:
— Пойдём. Приведи себя в порядок, а потом мы поговорить.
Я игнорирую его руку, но все же поднимаюсь с мрамора, слегка шатаясь. Он шагает рядом, подстраховывает, чтобы я не потеряла равновесие. Мы молча поднимаемся в мою спальню. Я толкаю дверь, он заходит следом и опускается на стул у стола.
— Расскажи мне, что произошло, — произносит он почти шепотом, сцепляя пальцы в замок.
— С самого первого дня ваш сын искренне ненавидит меня. Я понятия не имею, чем заслужила это, — мой голос ломается. — Я молчу всё это время только для того, чтобы не разрушить счастье мамы… Мистер Лоренцо, скажите, что мне делать? Почему он так поступает со мной?! — я сжимаю рваную прядь волос, которая теперь едва достает до плеч. — Он сделал это только потому, что увидел меня на улице с мальчиком…
— Мне невероятно жаль, — тихо произносит он, опустив взгляд на ковер. — Я поговорю с ним лично. И я обещаю тебе: больше он тебя никогда не побеспокоит. Знаешь, дорогая… я ни в коем случае не оправдываю его поступки. Когда-то давно он был совсем другим, спокойным ребенком, но то, что с ним произошло… это полностью его сломало. С того дня он переродился. Его психика тяжела пошатнулась. Прости его за эти дикие выходки. И я очень надеюсь, что этот разговор останется строго между нами. Я безумно люблю твою маму и меньше всего на свете хочу потерять её. Но я даю тебе слово мужчины — он больше пальцем тебя не коснется.
— А что… что с ним произошло? — осторожно спрашиваю я, вытирая щеку.
— Думаю, это должен решать только сам Маттео — рассказывать тебе об этом или нет, — отвечает он после тяжелой паузы. — Прости меня, Майра.
Он поднимается и неторопливо выходит из комнаты. Дверь закрывается практически неслышно, но я успеваю заметить: по его суровому лицу скользит глубокая боль — так, будто каждое произнесенное слово выжигало его изнутри.
От бесконечного роя мыслей и выпитого алкоголя я бессильно проваливаюсь в глубокий сон прямо на кровати, даже не успев переодеться.