Я бью его кулаками, кричу, но он идёт, не останавливаясь. Шаги тяжёлые, ровные. В какой-то момент я понимаю — бесполезно. Он всё равно сделает по-своему.
Ставит меня на пол, не отпуская взгляд.
— Что с тобой, чёрт возьми? Что за выходки? Вчерашнего мало — надо ещё? — его голос режет, как стекло.
Я сжимаю губы.
— Я хочу домой, — говорю тихо, почти шёпотом.
Он смотрит на меня долго, тяжело.
— Я отвезу тебя, — произносит наконец.
— Я хочу сейчас, — упрямо отвечаю и топаю ногой.
Брови у него сдвигаются, на лице тень раздражения, но уголок губ вдруг дёргается — то ли от злости, то ли от сдержанной улыбки. Он делает шаг назад, уходит в комнату.
Через минуту возвращается, держа в руках свой пиджак. Накидывает его мне на плечи — тёплый, пахнущий им. Не говоря ни слова, берёт меня за руку. И мы выходим.
***
Маттео Прошлое:
Я пытался. Я действительно, сука, пытался держаться от неё подальше.
Отец отдавал чёткие приказы: держать дистанцию, не связываться, не давать ни единого повода. Он ясно и без сентиментов дал понять: если я не утихомирю свой пыл, она уедет — куда-нибудь настолько далеко, где я её никогда не достану. Я прекрасно понимал смысл его слов. Это было не просто очередное родительское предупреждение, а прямой ультиматум. Для отца сухой порядок всегда стоял выше сиюминутных слабостей. Но у меня правила были совершенно другие.
Злился ли я? Это слабо сказано. Я был в диком, неуправляемом бешенстве. Внутри закипала не просто привычная ярость, а режущая, дикая, голодная злость, которая буквально рвала внутренности на части. В конечном счёте я не выдержал и сорвался: один точный удар кулаком — и дубовый шкаф в кабинете с грохотом треснул по швам. Дерево разлетелось в щепки, словно сухая бумага. Я стоял посреди этого разгрома и не чувствовал ровным счетом ничего, кроме выжигающей пустоты и бессильного гнева.
Но отец знает меня слишком хорошо. Он знает, что я не пойду напролом против него. Он знает, как много для меня значит его слово, как глубоко в мое сознание въелись его законы — как бы я ни пытался демонстрировать обратное. Он знает цену моих вынужденных уступок. И потому он не боялся — точно знал, что поставит жесткую точку, если понадобится.
Но окончательно меня добило то, что эта дрянь нацепила на себя в ту чёртову ночь Хэллоуина.
Клеопатра? Серьёзно, блядь?!
Она выглядела как настоящая богиня — и я буквально сходил с ума от одного вида того, как эти ублюдки раздевали её своими взглядами. Каждого из этих слизняков стоило сходу утопить в порту. А её «анчоусный» ухажер… слепой идиот. Нарядился Бэтменом, спаситель хренов, малолетний ребёнок.
Толпа, оглушающий бас, вспышки света, винный дым — всё вокруг слилось в хаотичный гул, но её было невозможно не заметить. Клеопатра. Богиня, ступившая в этот хаос, и я — последний идиот, который почему-то решил, что сможет простоять в стороне.
Её звонкий смех, сияние чистой кожи под софитами, эти голодные мужские взгляды вокруг — я физически ощущал, как закипающая кровь со свистом стучит в висках. А рядом с ней — герой, блядь, вечера. Он даже не осознавал, что держит за руку то, что никогда ему не принадлежало и не будет принадлежать.
И именно тогда в голову пришла мысль. Простая, дикая и абсолютно безумная. Найти точно такой же костюм. Натянуть маску. Пусть думает, что это её «герой». Пусть сама, своими ногами пойдёт за мной.
Я терпеливо выжидал, пока она на секунду останется одна. Толпа сменила ритм, музыка грохнула ещё сильнее, и я подступил из тени.
Без единого слова сжал её хрупкую ладонь, чувствуя, как вся она моментально натянулась под моими пальцами. Но не вырвалась — гордая, упрямая, хотя я насквозь видел, как внутри у неё всё пульсирует от затаенной паники. Мы шли сквозь шум, удушающий запах алкоголя, дешевого табака и пота. И едва за нами со щелчком закрылась дверь тесной кабинки — я окончательно сорвался с цепи.
Её дыхание моментально сбилось. Мои пальцы жадно скользнули по её коже, требуя большего, без права на отказ или сомнение. Я хотел от неё больше. Больше дикого страха, больше острой боли, больше этой проклятой дрожи, которая выбивала из меня не ярость, а настоящее помешательство. Я хотел высосать из неё всю душу, пока она напрочь не забудет, кто она такая.
Я не хотел причинять ей настоящий вред. Я знал — она ещё слишком неокрепшая, не привыкла к таким жестоким рукам, к моим безумным прикосновениям. Лишить её невинности в этой душной, грязной кабинке — это было последнее, о чём мог подумать человек, у которого осталась хоть капля совести. Но совесть в тот момент наглухо потеряла голос.