Она была нежнее всего, к чему я когда-либо прикасался в этой жизни. Жар её кожи, судорожная дрожь, запах дорогой парфюмерии, смешанный со страхом — всё слилось в один смертельный коктейль, и я, чёрт возьми, просто не удержался. Я прижался губами к её телу, и весь мир сжался до одного-единственного ощущения — до её вкуса. Это был взрыв, ошеломляющий тише любой бомбы: сладость, терпкость, наивная стеснительность и отчаянная решимость. Всё одновременно. Я впервые в жизни на собственной шкуре понял, каково это — быть полным рабом одного-единственного касания.
Я ощущал, как напрочь теряю контроль, как её тело невольно отзывается на каждое моё движение, и осознавал — останавливаться уже слишком поздно.
Когда она тихо вскрикнула, я на секунду замер, позволяя себе до капли впитать это ощущение — её неповторимый вкус, рваное дыхание, её полную потерянность в моих руках.
Это было чересчур… и одновременно единственно правильно.
Я выпрямился, чувствуя, как в груди всё ещё чеканит дикий, рваный ритм. Она стояла, беспомощно прижавшись к стене — губы подрагивали, взгляд был абсолютно зыбким, дыхание сбивалось. Я наклонился, жестоко поймал её лицо широкой ладонью и впился в её губы поцелуем. Не нежно — с отчаянием, с яростью, будто пытался выжечь всё то, что только что произошло между нами. Она вздрогнула, но даже не попыталась оттолкнуть.
Затем я отстранился, тяжело выдохнул и с сухим щелчком открыл дверь. Ледяной воздух мгновенно ударил в лицо, вернуть меня в реальность. Я вышел на улицу, не оборачиваясь.
Я физически не мог уехать прочь, пока своими глазами не убедился, что с ней всё в порядке.
Но когда я увидел, как какие-то конченные ублюдки силой заталкивают её в машину, во мне словно что-то намертво оборвалось.
Не помню, что именно мной тогда управляло — бешеная ярость, дикий страх за неё или одно сплошное безумие. Я просто выжал педаль газа в пол и рванул за ними, не разбирая дороги и не слыша ничего, кроме собственного задыхающегося дыхания и рева мотора. Каждый пролетающий метр приближал нас, и с каждым ударом сердца я окончательно терял остатки рассудка.
Я протаранил их авто на скорости так, будто намеревался вырвать у этой ночи сам воздух. Машина со скрежетом и визгом дернулась, боковые стекла с треском осыпались на асфальт, и я вылетел наружу, не думая вообще ни о чем, кроме одной цели — выдрать её из их лап. Выродки бросились в рассыпную от грохота, а она рванула в лес — маленькая, напуганная до смерти комета. В тот миг я настиг её и прижал к себе, словно гасил её падение.
Её тело было покрыто царапинами, ноги в грязи, а взгляд метался между паникой и немой благодарностью. Я молча донес её до своего авто, усадил как хрупкое дорогое стекло, не давая ни единого шанса на новый побег. Везти её в родительский дом было бессмысленно — я привез её к себе. Там я лично промывал её раны, обрабатывал порезы. Пальцы работали автоматически, как у человека, у которого не осталось ничего, кроме инстинкта защиты.
Пока она стояла под горячим душем, смывая с себя остатки этой проклятой ночи — кровь, пот и липкий хаос, — я сидел в коридоре и вслушивался в то, как постепенно выравнивается её дыхание. Когда она вышла в моей огромной футболке, с влажными черными волосами, липнущими к шее, ткань спадала мягкими складками… И в этой простоте было всё, что я физически не умел облечь в слова.
Меня так дико штормило, что хотелось собственными руками разнести эту квартиру в щепки — мебель, стены, всё подряд. Руки сами хватали предметы и с грохотом швыряли их в пол, словно осколки могли отвлечь меня от одного удушающего желания. В груди горел чистый огонь, перед глазами стоял только её образ: влажная кожа, дрожащие плечи, её рваный голос.
Никогда в жизни я не сдерживал себя с таким адом. Всё внутри меня орало — забрать её прямо сейчас, уничтожить любые барьеры, стереть её границы одним движением, а там будь что будет. Я до судорог хотел лишить её невинности. Блядь, я буквально умирал от голода. И чем сильнее я сопротивлялся этому зверю внутри, тем отчетливее понимал: одно прикосновение никогда не погасит этого пожара. Оно лишь разожжёт его с новой силой, и я уже никогда не смогу остановиться.
Я решил, что справлюсь по-старому — просто перебью этот голод другой женщиной. Вызвал какую-то девку, даже имени её не запомнил. Всё происходило как в тумане: механические движения, пустые взгляды, чужие стоны. Я судорожно искал в ней то, что горело в Майре — её дыхание, её настоящую дрожь, её живой страх.
Но ничего. Сплошная выжженная пустота. Чужое тело рядом вызывало лишь глухое раздражение и ледяной холод. Я с тошнотворной ясностью понял: я не могу избавиться от неё ни болью, ни другими бабами. Майра намертво засела в моей голове — как ядовитый клык, который не убивает сразу, а делает смертельно зависимым.