— Прячься. Не выходи, пока всё не утихнет. Обещай мне.
— Обещаю…
Он отпускает мою руку, рывком открывает дверь и исчезает в темном коридоре.
Я замираю на секунду, а затем бросаюсь к встроенному шкафу. Внутри темно и тесно, пахнет сухим деревом и пылью. Намертво сжимаю флешку в кулаке, подтягиваю колени к груди и замираю.
Тишина наступает внезапно. Словно кто-то одним движением выдернул весь звук из этого мира.
Я долго сижу в темноте, про себя считая глухие удары собственного сердца. Раз, два, три… А потом сбиваюсь. Воздух становится душным, тяжелым. Снаружи больше не слышно выстрелов. Только далекий звон разбитого стекла, одинокие капли воды и… оглушительная тишина. Она оказывается в сотни раз страшнее, чем паника и стрельба.
Я медленно, чтобы петли не заскрипели, толчком приоткрываю дверцу. Комната погружена в сумерки. Выбираюсь наружу, с ходу пряча флешку в потайной кармашек.
Коридор пуст. На ковре — россыпь стеклянных осколков и алые лепестки роз из разбитой вазы. На стенах — свежие рваные следы от пуль.
— Мам… — шепчу я, но звук мгновенно тонет в пустоте.
Делаю несколько шагов босиком. Каблуки потерялись где-то внизу. Спускаюсь по лестнице, чувствуя, как мелко подрагивают колени.
На первом этаже царит полный хаос. Столы перевернуты, на полированном мраморе — темно-бурые пятна.
— Господи…
И вдруг я вижу её.
Мама.
Она лежит на полу, вечернее платье аккуратно расправлено, глаза закрыты. А вся грудь — в крови. Совсем рядом — Лоренцо. Неподвижный, в белоснежной рубашке, насквозь пропитанной алой жидкостью.
Мир вокруг намертво замирает. Звуки исчезают окончательно. Я бросаюсь вперед, прямо на колени, ломая ногти об мрамор.
— Мама… мам… — слова рвутся, ломаются, выходят жалкими обрывками.
Касаюсь её щеки — ледяная.
— Нет, пожалуйста, нет… — крик срывает горло. — Прошу тебя, не надо… мама, не оставляй меня!
Я хватаю Лоренцо за плечи, с силой трясу его, будто это может вернуть жизнь:
— Вы же обещали! Пожалуйста, не бросайте меня! У меня же больше никого не осталось на всем свете!
Слёзы смешиваются со свежей кровью. Я обнимаю их обоих, прижимаюсь горячей щекой к остывающему плечу мамы, но чувствую лишь давящую со всех сторон тишину. Во рту — горький вкус соли и железа.
Сзади раздаются крики, топот тяжелых ног, кто-то зовёт меня по имени, но я не реагирую.
Я не помню, сколько сидела так. Время полностью расплылось. Голос окончательно сорвался на сиплый хрип. Чужие руки подхватывают меня под мышки, оттаскивая от тел. Я отчаянно бьюсь, пытаюсь вырваться, но сил больше нет.
Меня заталкивают в машину. За окном мелькают вспышки синих полицейских мигалок.
Дорога проходит как в бреду. Я вся испачкана в крови — лицо, руки, платье. Она уже высохла, превратившись в жесткую, стягивающую кожу корку.
Когда меня выводят из авто, я уже не оказываю сопротивления. Стены участка слишком белые, свет слишком яркий. Меня заводят в душную комнату для допросов.
Следователь открывает папку, сухо смотря на меня поверх очков:
— Майра. Вы ведь понимаете, что за вами долгое время велась слежка? Именно из-за вашей неосторожности они вычислили место, где скрывался ваш опекун. Лоренцо возглавлял крупнейший мафиозный клан. И вы оказались рядом. Очень… удобно.
Каждое его слово бьет наотмашь. Я лишь отчаянно качаю головой.
— И теперь все захотят узнать, что именно вы успели узнать, — он медленно тянется к моим запястьям.
В этот момент тяжелая дверь с оглушительным грохотом расхихивается от удара ноги.
На пороге возникает Маттео.
Его глаза черные, нечеловеческие — словно всё внутри него выгорело дотла. Следователь пытается подняться, но Маттео мгновенно преодолевает расстояние, сгребает его за воротник и с размаху бьет кулаком в лицо. Один раз. Второй. Стол со звоном грохочет, бумаги разлетаются в стороны.
Двое конвоиров врываются следом, с трудом наваливаясь на Маттео и пытаясь скрутить ему руки.
— Назад! — задыхается полицейский.
— Только попробуй еще раз к ней прикоснуться! — Маттео рвется из их хватки, его голос срывается на дикий звериный рык. — Только тронь ее — я тебя прямо здесь прикончу!
Я отшатываюсь, до боли вжимаясь в спинку. Сердце колотится где-то в горле.
Он поворачивается ко мне. На его лице проступает дикая боль и нечто такое, от чего становится трудно дышать.
Он винит меня. Он знает, что именно из-за меня они нашли его отца.
Маттео с силой вырывает руки из хватки полицейских. Его взгляд — как заточенное лезвие. Он делает два быстрых шага, оказывается рядом и намертво впивается пальцами в моё запястье: