Я абсолютно не помню, как пролетел эти пятьсот километров дороги. В памяти остался лишь дикий рёв мотора и ксенон фар, который со свистом рвал ночную тьму. Всё остальное — сплошной туман. Слепой гнев, уничтожающий страх и удушающая вина смешались в единую пелену.
Когда я на пределе возможностей подлетел к территории отеля, там уже вовсю мигали сирены копов и машин скорой помощи. Сине-красные огни зловеще отражались от окровавленных стен. Я выскочил из салона — пульс стучал в самом горле, словно пытаясь вырваться наружу. Сам воздух здесь был намертво пропитан гарью, спекшимся железом и первобытным страхом.
Напролом прорываюсь через оградительную ленту, наотмашь плечом отталкивая подоспевшего офицера. Кто-то орет мне в спину приказы остановиться, но я их физически не слышу.
И тут мой взгляд цепляется за самое страшное.
На прохладном мраморном полу, под белоснежными медицинскими простынями, лежат два неподвижных тела. Отца я узнал в ту же секунду. Мне даже не нужно было сдергивать ткань и видеть его лицо — хватило одного взгляда на массивное семейное кольцо на его руке. Совсем рядом — женщина, хрупкая, с разметавшимися темными волосами, в насквозь пропитанном кровью платье.
Весь мир в этот момент просто гаснет. Окружающий шум, люди, свет — всё моментально уходит, уступая место звенящему гулу в ушах.
Я бессильно валюсь на колени прямо возле них, судорожно сжимаю и трясу простыню, отказываясь верить и принимать эту реальность:
— Нет… нет, чёрт возьми… — голос со свистом ломается на хрип. — Папа!..
Ответа нет. Лишь холодный ветер гонит по полу серую пыль и пепел.
Майра. Где, блядь, Майра?!
Я в панике оборачиваюсь по сторонам, но её нигде нет — ни среди раненых, ни среди тех, кому оказывают первую помощь.
Сгребаю за отворот одного из стоящих рядом офицеров, выбивая из себя дикий рык:
— Где девчонка?! С ними была девчонка! Где она, сука?!
Офицер смотрит на меня сухо словно перед ним очередной рядовой вопрос:
— Её увезли в центральный участок для допроса.
«Допрос» — это слово бьет по башке, как ледяная бетонная плита. Какого чёрта?!
Заскакиваю в машину и несусь в управление, ощущая в груди удушливую смесь липкого ужаса и безумной, всесокрушающей злости. Мне дико страшно представить, в каком она сейчас находится состоянии; мне страшно представить вообще всё то, через что ей пришлось пройти за эти часы.
В тот момент я возненавидел абсолютно всё вокруг.
Я меньше всего на свете хотел, чтобы эта чистая девчонка знала, что такое настоящая боль. Не хотел, чтобы она прошла через тот ад, который когда-то дотла выжег меня изнутри.
Моя маленькая девочка…
Я впервые в жизни искренне и до смерти испугался, когда увидел её в допросной — её лицо было в запекшейся крови, короткие мокрые волосы прилипли к бледным вискам, кожа казалась абсолютно прозрачной. Она была не в состоянии вымолвить ни слова — голос сорван напрочь, губы мелкой дрожью подрагивали, а опухшие от слез глаза смотрели в полную пустоту.
Я вырвал её у копов, привез к себе и лично помог смыть весь этот кошмар — грязь, кровь, страх и чужие прикосновения.
А потом её окончательно прорвало. Она бессильно обвила мою шею руками и плакала до тех пор, пока в ней не иссякли все слезы, пока она просто не отключилась прямо на мне — вся дрожащая и выжатая до последней капли.
Я лёг вместе с ней, так и не отпустив её ни на крошечную секунду. Держал крепко, до хруста — будто если я хоть немного ослаблю эту хватку, она снова очнётся и всплывет всё то, от чего я так отчаянно пытался её уберечь.
Я потерял счет времени. Спустя несколько часов она начала медленно приходить в себя — сначала завороженно задышала, а потом внезапно подорвалась, отстранилась и с сумасшедшей паникой принялась отчаянно стирать со своих ладоней что-то видимое только ей одной. Будто пыталась смыть не запекшееся пятно, а само удушающее воспоминание. Она дрожала всем телом и судорожно кричала: «Нет!» Я пытался её успокоить — тихо шептал, прижимал к своей груди, но все разумные слова бессильно рассыпались перед её панической атакой.
— Нет, нет, это не я, это не моя кровь! — задыхалась она сквозь слёзы, впиваясь ногтями в собственные изрезанные ладони до проступающих алых капель.
— Всё, малышка, всё хорошо. Я здесь, я рядом, — настойчиво повторял я, и это было единственной правдой, за которую мне самому хотелось хвататься, как за спасательный канат.
Когда простые слова окончательно перестали действовать, я осторожно, но крепко взял её за бледное лицо и впился в её губы поцелуем — настойчивым, жестким, чтобы на корню заглушить эти истерические рыдания и вернуть ей способность дышать. Этот поцелуй не был лаской, он прозвучал как прямой приказ — остановиться. Она моментально замерла, напряженное тело ослабло, и в её прерывистом дыхании появилось первое равномерное тепло. Я аккуратно уложил её обратно на шелковые простыни, продолжая удерживать за талию, пока не убедился, что новый приступ её не накроет. Она посмотрела на меня огромными глазами, налитыми выжигающей виной.