А потом – бросило в жар, потому что вспомнился вчерашний поцелуй, его руки на моём теле, обжигающие дыхание и лучистый взгляд.
Вчера он не был мне неприятен, я бы даже хотела узнать, насколько он горяч. Но после упоминания о Лурне всё снова вернулось на круги своя.И даже незабудки в волосах стали жечься.
– Не заставите же вы всех замолчать? – продолжала Эбигейл, прихватывая последний локон шпилькой.
– Ещё как заставлю. Я – королева. В моём арсенале есть очень интересные заклинания. Например, заклинание немоты. Походят придворные недельку с онемевшими языками – болтать глупости перехочется.
Эбигейл ощутимо вздрогнула. Это хорошо. Значит, уже сегодня весь замок будет знать, что королева может сделать с болтунами. Мои подданные отлично осведомлены, что Льемские короли – не шутят.
Камеристка откланялась и ушла. А я – отправилась искать мужа. Очень хотелось подключить его искоренению грязных сплетен. Если уж он их и породил.
Гурго я вновь застала в кабинете отца, склонившимся над кипой бумаг. Здесь уже навели порядок после вчерашней бойни. И теперь в помещении царила привычная рабочая обстановка.
На мгновение, прикрыв глаза, я увидела на месте мужа – отца. Как он улыбается мне. Что-то говорит. Зовёт.
Сглотнула колючий ком. И почувствовала, как шершавые твёрдые пальцы стирают дорожки слёз с моих щёк. Я и не заметила, как расплакалась.
Гурго выглядел встревоженным.
– Что-то случилось? – спросил, заглядывая в глаза.
– Отца вспомнила, – ответила я и прошла мимо мужа. Заметила, как дрогнула его рука. Видимо, хотел обнять и прижать к себе, как делал вчера, но почему-то передумал. И ладно. Я подошла к столу, посмотрела на документы, которые были разложены по его поверхности. Обратила внимание на тот, что изучал муж – донесение из Северных пустошей, на вирийском.
– Вы знаете вирийский? – я вскинула глаза на мужа, он смущённо взъерошил волосы, отвёл взгляд.
– Совсем немного. Недостаточно, чтобы прочесть документ, – признался он и тут же спросил с надеждой: – А вы?
– Знаю. Вирийский и ещё пятнадцать державных языков. Читаю, пишу, говорю. Чуть-чуть разбираюсь в языке древних. Но в наши дни не найти учителя древнего даже среди образованнейших мудрецов.
В глазах Гурго появилось то, что можно было расценить как благоговение. Очень осторожно он взял мою руку, поднёс к губам, а потом проговорил с затаённым восторгом:
– Вы столь же умны, сколь и прекрасны, моя королева.
Куда девался вчерашний, уверенный в себе и дерзкий воин, который целовал, не спрашивая?
Я чувствовала в Гурго ту же нервозность, что и на свадьбе. Но другую, чем пародия в исполнении Демиана. Муж волновался по-настоящему, как будто ощущал, что неприятен мне и не знал, что с этим делать.
Только вот… я тоже не знала. Неприятен ли он мне или нет?
Чтобы увести разговор в более мирное русло, я робко поинтересовалась:
– Гурго, вы не станете возражать, если я… немного помогу вам с бумагами?
Отец очень любил меня, но, как все мужчины в нашей стране, полагал, что женщине – не место в политике. И если и пускал меня сюда, в свой кабинет, то для разговоров об очередном женихе. Правда, они неизменно сопровождались беседой о политическом и экономическом положении в государстве претендента, но на этом всё и ограничивалось. Короновав меня, дядя тоже не спешил допустить до важных дел. Теперь я во власти мужа, и он вправе не допускать меня к подобным делам.
Но Гурго удивил меня тем, что прижал мою ладонь к сердцу – оно у него колотилось просто бешено – и робко спросил:
– Вы, правда, хотите мне помочь, Лаверн?
– Д-да, – его волнение передалось и мне, – если вы позволите. В Льеме женщине ничего делать в кабинете мужчины. Её место в спальне и в детской.
– Значит, будем менять закостенелые устои, – с улыбкой отозвался Гурго, – я с благодарностью приму вашу помощь, моя королева. Тем более, вы единственный человек в Льеме, кому я могу доверять.
Слышать это было невероятно приятно.
И я занялась бумажной работой. Да уж, дядюшка, судя по всему, не очень-то интересовался государственными делами. Некоторые письма и донесения датировались ещё временем смерти моего отца.
Я раскладывала документы по стопочкам, делая пометки на общем, потому что льемского в должном объёме Гурго тоже не знал. Он слушал меня, как внимательный ученик, кивал, пристально осматривал ту или иную бумажку, прежде чем положить в нужную папку. И я поняла – он запоминал хотя бы внешний вид, чтобы по кратким пометам, которые я прилагала, восстановить суть документа.
Когда мы закончили, у меня болели пальцы – никогда раньше не приходилось столько писать.