Роберт двинулся по коридору и, поравнявшись с первой из открытых дверей, осторожно заглянул внутрь. В небольшой комнатке за письменным столом, на котором не было ничего, кроме старенького телефонного аппарата, сидели друг напротив друга два молодых, лет двадцати, человека. Одетые в неброские дешевые костюмы, они были похожи, как родные братья, — одинаковые короткие стрижки, широкие плечи, большие кисти рук, которыми они одинаково подпирали одинаковые квадратные подбородки. Они синхронно повернули головы и уставились на Роберта.
Он вдруг почему-то почувствовал расположение к этим одинаковым парням. Кого-то они ему напоминали, кого-то хорошо знакомого и близкого. В их глазах не было ни теплоты, ни участия, зато была уверенность, внутренняя сила и равнодушие. Равнодушие, в первую очередь, к себе. И вдруг он вспомнил.
Вспомнил, как давным-давно, так, что трудно даже сказать, во сне ли это было, наяву ли, просыпался в своей квартире от обжигающей, выламывающей зубы то ли сухости, то ли просто какого-то космоса, наполняющего рот и оттуда пробиравшегося в самый мозг по носоглотке, через гортань, через сосочки языка. Единственная мысль — ни в коем случае не шевелиться, не двигаться, чтобы голова не развалилась окончательно. Но, удивляясь сам себе, Роберт медленно начинал подниматься, опираясь на дрожащие руки, — приказ телу давал не мозг, полностью заполненный болью, а что-то в груди, рядом с сердцем, о котором он тогда не думал — оно еще не болело. Приказ шел откуда-то из-под диафрагмы, из глубины живота, где зарождалось что-то вроде страха, неосознанного еще, но настолько сильного, что ему подчинялась и голова, и обессиленное тело, которое само по себе вставало и шло, передвигая негнущиеся (идиоты эти со своей зарядкой, надо же, кто только придумал эту глупость?) ноги в ванную. Чужой, именно чужой — Роберт видел ее со стороны — рукой откручивало кран и зачерпывало горсть ледяной воды. Повинуясь этому же приказу, открывался рот, разлепляя, кажется, уже навек слипшиеся горячие губы, и проглатывал обжигающую живую, стремящуюся вылиться, просочившись между корявыми, неуклюжими пальцами, массу. И мгновенно приходило избавление. Глаза открывались, вернее, будучи и раньше открытыми, просто фокусировались и начинали различать окружающие предметы — едва видимые в остатках утреннего света, проникающего через дверной проем сзади. Разум включался внезапно, и Роберт, став наконец единым целым, брел в коридор и включал свет. Вернувшись в ванную, он видел эти предметы уже во всей их наглой, вызывающей примитивности — облезлая деревянная полочка справа, привинченная шурупами к стене, покрытой своими руками когда-то белым кафелем, на полочке — лысеющий рыжий помазок с жесткой, словно седеющей щетиной и остатками вчерашнего мыла, белая, с коричневой полоской грязи посредине ручки зубная щетка, годившаяся дедушке помазку в старшие сестры, круглая мятая бумажная коробочка с меловыми комками зубного порошка и кажущийся среди этих анахронизмов чужим и нелепым, сверкающий металлическими округлыми боками бритвенный станок, подаренный Роберту на прошлое 23 февраля в профкоме. Но старички явно не терпели этого наглеца и уже, кажется, сломили его — покрытый ржавчиной краешек лезвия, так контрастировавший с напускной красотой станка, красноречиво это подтверждал — буроватые полоски по обеим сторонам прямоугольной гордой головки прибора были его первой уступкой ветеранам, а дальше будет больше…
Роберт нащупывал на раковине крохотный, с острыми краями кусочек мыла (бля, сегодня же куплю новое), совал его под струю холодной воды (до помазка ли сейчас) и начинал тереть им наждачные крупнозернистые щеки. Именно в этот момент он первый раз за день смотрел на себя в зеркало — маленький прямоугольник, эпоксидкой приклеенный над раковиной, с отбитым нижним правым уголком, забрызганный мельчайшими белыми капельками, вылетающими изо рта Роберта при чистке его крупных ровных желтых зубов, много удивительных лиц повидавший на своем длинном и нудном веку.