— А метро?
— Тоже ненавижу. Ты не обращал внимания, когда в метро бежишь по эскалатору вниз, а перед тобой тоже кто-то бежит, так этот кто-то, не добежав ступенек двадцать до конца, вдруг тормозит и останавливается. Как будто уже прибежал. И я, как дура, тоже стою и тупо жду, когда лестница доедет до низа. Бред!
— А такси?
— Терпеть не могу. Особенно мерзко, когда шофер начинает тебе свои истории рассказывать. Сидишь, поддакиваешь, а он тебе грузит, грузит что-то, чушь какую-то, совершенно ненужную. Ни подумать, ни расслабиться…
— Да, это я знаю. Особенно когда с инструментом куда-нибудь едешь, вообще беда. Начинают спрашивать, в какой группе играешь, сколько зарабатываешь. Или говорить, что я, мол, в детстве тоже играл… Им все кажется, что это игрушки.
— А еще я ненавижу, когда на улице прохожие толкаются. Как будто не обойти — локтями, сумками цепляют, прут напролом…
— А я ненавижу женщин в общественном транспорте. Мужчины куда ловчей — встанут, зацепятся за поручень и висят на нем. А женщины из стороны в сторону мотаются, пыхтят, распихивают всех.
— А я рестораны ненавижу… Чем богаче ресторан, тем мерзее. Мерзостней то есть. И публика уродливее. Не поесть туда ходят, а повыдрючиваться друг перед другом, у кого денег больше.
— А я очереди ненавижу. Уже лет пять в очередях не стою. Если вижу, что больше пяти человек у кассы, просто в другой магазин иду. Единственное необходимое зло — это железнодорожные билеты. Но я в этих случаях в семь утра встаю, первым иду к открытию касс — есть шанс, что очереди не будет.
— А еще я ненавижу телевидение. Все мысли из людей высасывает, все чувства. Только инстинкты оставляет. Посмотрит семейная чета сначала сериал, потом «Угадай мелодию», потом «Время», потом какой-нибудь мудацкий фильм, пожрет, и в койку. Потрахаются, похрапят, и на работу. Придут домой, а там опять сериал.
— А я политику ненавижу. Вернее, политиков. Все уроды, все за деньги готовы сто атомных бомб взорвать.
— А я ненавижу, когда на сцене поют под фонограмму. Выйдут на сцену и ходят по ней взад-вперед. Называются — певцы.
— А я публику ненавижу, которая на эти концерты ходит. Полные мудаки.
— А я ненавижу китайские компакт-диски.
— А я — плацкартные вагоны.
— Ага, еще когда в вагонах мужики и тетки переодеваются в старые тренировочные…
— Точно! А еще бардов ненавижу. Бардовщину бесполую, с тихой печалью…
— Тихой, светлой!
— …светлой печалью в глазах…
— А я балет ненавижу…
— А я — оперу…
— А я…
Они уже хохотали в голос. Гена забыл про боль в ногах и шел, смешно подпрыгивая при каждом новом — «ненавижу». Так они поравнялись с Гостиным двором.
— Смотри, Ленка, все еще стоят.
Возле входа в метро и дальше, к Думе, стояли разрозненные кучки людей в темной одежде, с бородами, в шляпах и кепках, с пачками газет и листовок в руках. Высокий крепкий старикан в одной из кучек, седой, с длинными буденновскими усами, держал в руках большое красное знамя на длинном древке. Лица у всех были суровые или просто серьезные, никто не шутил, не смеялся. Они занимались, видимо, делом чрезвычайной важности и ответственности, тут было не до шуток.
— Слушай, а чего они всегда такие смурные? — спросил Гена. — Ты не задумывалась?
— А чего тут думать — все понятно. Родину спасают.
— Да, я тоже так думаю. Спасают. От нас с тобой.
— Ну да, точно. Что меня больше всего раздражает, это их одежда. Смотри — толпа вокруг вся разноцветная, а они все в черном. Как один. Это у них что — траур по Советскому Союзу, что ли?
— Геночка, да у них и в Советском Союзе всегда такой же траур был. Закомплексованные они, зажатые. Боятся ярких красок.
— Да уж.
Лена была одета в те же кожаные шорты и широкую майку, на этот раз красную, которая еле-еле прикрывала ей грудь. Под злобными взглядами суровых газетчиков они пошли дальше в сторону Адмиралтейства.
— Как их твой наряд зацепил, — заметил Гена. — Коррида просто — на твою майку рогами своими так и поводят, глазами сверкают, зубами скрежещут…
— Ну, они ведь тоже люди, — усмехнулась Лена.
Когда они наконец дошли до дома, где жила Лена, оба уже чувствовали усталость от двенадцатичасовой прогулки. Войдя в квартиру, Лена стянула с себя майку, оставшись в одних шортах, сбросила кроссовки и повалилась на тахту.
— Пять минут отдыха. Ох, замучил ты меня, Гена, давно я столько не ходила.
— Я тоже. — Гена плюхнулся рядом с ней и положил руку на ее маленькую холодную грудь. — Класс! Отлично денек провели. Слушай, — он вскочил, — я есть хочу! Что там у тебя на кухне?