Тогда я стал называть поименно всех начальников иноземного войска. Назвал Делагарди, и Зомме, и Горна, и Делавиля, и короля Карла впридачу, и даже вспомнил слово «майн гот», что на одном из иноземных языков означает «Господи, помилуй!»
Тогда немцы раздумали меня грабить и со смехом и громкими криками повели к русскому табору. И здесь передали русским сторожам.
Мне и с этими, с русскими, долго пришлось объясняться. Насилу я им втолковал, что я гонец Григория Волуева, и вышел и Царева Займища из осады, чтобы некие важные вести передать войсковым начальникам.
Но и тогда они меня не повели сразу к воеводам, а усадили подле костра и стали расспрашивать. А я их в свете огня разглядел получше и даже по виду их понял, что они никакие не воины, а все только что от сохи, или с огорода, или с торгового ряду из лавки.
— А верно ли, — вопрошали они меня, — Что один литвин в поле десять русских побьет? А правда, что литве в бою черти помогают? И что у них такие есть дьявольские свирели, от которых от одного свисту русские кони бесятся?
И много других подобных же вопросов задавали, кои мне и упоминать совестно из-за их малоумия.
— Вы, — говорю, — откуль такие храбрецы?
— А мы вятские, — говорят. А еще спрашивали, что это я такой юный отрок, а уже воюю? Я же им на это прямо и без всякого смущения отвечал, что я мал да удал:
— Я, — говорю, — полтора года в Троиком монастре в осаде сидел, а потом с Григорием Волуевым воевал под Дмитровом и под Иосифовым монастырем, а теперь вот и в Цареве Займище.
Так я с ними беседовал несколько времени, а потом мне это наскучило. И я потребовал, чтобы проводили меня к воеводам.
Отвели они меня в острожек, срубленный неумело и плохо. А посреди острожка стоял шатер парчовый, золотом вышитый, каменьями самоцветными и жемчугами богато усыпанный — такого шатра я и во сне не видал.
— Вот, — сказали вятские удальцы, — Шатер боярина князя Дмитрия Ивановича Шуйского. Только воевода теперь пьян, он нынче пировал с иноземцами. А ты, как войдешь в шатер, не забудь первым делом князю в ноги пасть. А то он тебя и слушать не станет, а велит казнить. Воевода у нас гордый, честь свою блюдет с великим бережением. Не дай Бог ему поперек слово молвить.
Вошел один из них, старший, в шатер княжеский, недолго там пробыл и вернулся.
— Проходи, — сказал он мне. — Примет тебя князь.
Ну, думаю, хоть увижу вблизи этого сукина сына, убийцу князя Михаила! Вошел я, пал ему в ноги и все подобающие почестные слова произнес. А он сидит, боров тучный, развалясь в каких-то креслах иноземной работы, и поводит пьяными глазами, а по бороде его сразу видать, что капусту ел квашеную. Вокруг него стоят дворяне да дети боярские с мисами и кубками. Сам же князь весь с ног до головы в парче, в соболях да в жемчугах. И как только не задохнется в такую-то жару?
— Григорию мы кланяемся, — сказал он, вовсе при этом не поклонившись. — Сколько людей у гетмана Желтовского?
— У гетмана Жолкевского, — ответил я, — людей до семи тысяч.
— А пушек сколько?
— Две пушечки невеликих.
— Две? — тут Дмитрий Иванович засмеялся прегромким смехом и за живот ухватился, и едва из кресел своих не выпал. — Да я его как муху раздавлю! Ну, говори, зачем тебя Григорий послал.
— Просил Григорий твоей княжеской милости добить челом и просить, чтобы ты поостерегся нынешней ночью и выставил стражу крепкую. Ибо гетман Жолкевский может нынче напасть внезапно, чтобы захватить твое войско спящим.
— А откуда это Григорию ведомо? Он языков поймал?
— Нет, — говорю я, — языков мы не поймали. А Григорий своим умом догадался: потому что гетману иначе — Тут Дмитрий мою речь прервал.
— Дурак твой Григорий. Разве гетману жить надоело? Куда ему со своим ничтожным войском против меня промышлять? А пусть и попробует! Я и из табора выходить не буду: немцы одни управятся. Им за то и деньги заплачены. Ну, ступай прочь. Ох, нет, погоди.
Тут повернулся он к одному из своих дворовых и сказал:
— Мартын! Подай курицу.
Подбежал к нему Мартын, подал курицу печеную. А Дмитрий курицу взял и меня спрашивает: — Тебя как звать-то?
Данилкою, государь боярин.
— Данило! Жалую тебя курицей.
И дает курицу снова Мартыну;
Мартын же ко мне подходит и говорит:
— Данило! Великий боярин князь Димитрий Иоаннович жалует тебя курицей.
Принял я курицу, поклонился. А Дмитрий пальцы жирные о платье отер и сказал:
— Дай ему, Мартын, еще пару соболей. Пусть помнит великого боярина.
Взял я соболей (одна-то шкурка добротная, а другая-то без хвостика, стало быть, в полцены). Поклонился опять и сказал: