Ноября 19-го дня
Нынче мы всем сонмищем явились на сход с панами. Филарет держал речь:
— Позвольте, господа, нам с Москвой обослаться. У нас ведь нет такого наказа — королевских людей в Смоленск впускать. Не обессудьте, господа: без грамоты от святейшего патриарха, бояр и всей земли мы вам Смоленска не сдадим. А ежели король до чести и славы охоч, пускай против Калужского вора промышляет: вот будет доброе дело.
Паны же в ответ:
— Москва королю не указ. А пока Смоленск не сдастся, король будет здесь стоять и город силой брать, а против вора не пойдет. Вы же своим упрямством нас понуждаете к кровопролитному насилию. Знайте, что завтра же мы учиним к городу приступ!
А потом стали нас, послов, поносить ругательными обидами, что нам, дескать, не пристало вести речи своевольные, словно мы народ совершенно свободный и можем такие условия ставить, какие к нашей выгоде способнее; а пристало нам покорствовать и смиряться, поелику мы суть народ утесненный несчастием, не имеем ни царя, ни воеводы, и земля наша разорена и кровью напоена. И, обругав нас, выгнали вон.
Ноября 20-го дня
— Данило, пришло твое время, — сказал мне Аврамий. — Надобно смольнянам весть подать, что будет сильный приступ, и что подкоп проведен. Вот тебе грамота. Исхитрись, перекинь ее через стену в город как сумеешь. Благослови тебя Господь!
Пал я келарю в ноги и воскликнул громким голосом:
— Батюшка, помилуй! Сделаю все по слову твоему, не пощажу живота своего, только внемли и ты моей просьбе!
— Что с тобой, Данилка, встань, на земле-то лежать студено. Разве я тебе в чем отказывал? Говори свое прошение.
— Отпиши, батюшка, грамотку игуменье Нового Девичьего монастыря, чтобы отпустила игуменья девицу некую, именем Настёнку Федорову, сиротку, на прожитие в Троицкий Сергиев монастырь. Там ей будет не опасно, а в Девичьем монастыре теперь ляхи стоят. Также и одну черницу, Ольгу, бывшую царевну Ксению, Борисову дочь, попроси отпустить. И если Божьими судьбами я нынче погибну, ты грамотку эту сам отошли и не оставь помянутых двух дев попечением своим.
Усмехнулся Аврамий.
— Добро, Данило, за сиротку твою я попрошу. До сиротки кому какое дело? А за царевну не могу: на то моей воли нет, царевна есть персона государственная. Здесь лишь патриарх волен указывать.
— Что ж, — говорю, — Попроси хоть за сиротку.
Написал Аврамий грамоту, подал мне.
— Нет, батюшка, — сказал я ему. — Ты уж, пожалуй, при себе ее подержи, доколе я не вернусь. Вдруг поляки меня поймают? А так мне и помирать будет не печально, когда я знаю, что Настёнка убережется.
И вот теперь я жду пришествия ночной темени, чтобы к городской стене тайно подобраться. Что-то смеркается нынче быстро.
Ноября 21-го дня
Слава пресвятой заступнице нашей пречистой Богородице! Блаженна еси, преблагословенная мати Божия, иже не попустила неверным меня углядеть и поймать!
Жив я и здоров. И грамотка на вызволение Настёнкино у меня в поясе зашита.
А худо поляки город сторожат. Когда настал вечер и светлое солнце закатилось (его же, впрочем, и так за тучами не видать), и мрак ночной на землю опустился, стал я собираться в путь. Послание келарево к смольнянам спрятал под одежу, взял лук и стрелы, и вышел неприметно из землянки. Стал туда-сюда похаживать, словно бы томлюсь праздностью и вздумал погулять. И так я всё ближе к городу подбирался. А уже стало совсем темно. Близ польских застав лег я на брюхо и пополз, аки змей, прямо по мокрой траве и по грязи, бесшумно и с опасением. Дал Бог, никто не услыхал меня и не приметил поползновения моего. И я под самую стену подполз.
Тут я грамотку келареву привязал накрепко к стреле, и выстрелил вверх, чтобы стрела за стеною упала. Но не удался мой хитрый замысел: то ли сил у меня не достало, то ли ветер тому виной, только полетела стрела не туда, куда надобно, и упала снаружи от города. А в которое место упала, я в темноте не увидал. Тут-то и пришлось мне восприять муки преужасные и скорбь несказанную претерпеть. Ведь всю ночь, почти до рассвета, я там под стеной в грязи и в мерзлой осенней сырости ползал, стрелу искал.
Озяб я так, что не чуял ни рук, ни ног своих; даже мысли от стужи начали смущаться и расплываться; и обликом я уподобился червю земляному заиндевелому. На счастье мое, нынче осень, и светает поздно: успел я найти стрелу. И теперь уж, собравшись с последними силами, выстрелил без промаха и ошибки, прямо в город. И кто-то на стене свистнул тихонько: дескать, добро, уразумели мы вашу хитрость.