Но это не значило, что я отказывался получать зарплату. По правде сказать, я получал даже три зарплаты, поскольку работал в три смены под разными именами.
В четыре часа дня я выкидывал Алекса Первого и заступал на вахту как Алекс Второй.
Но каждый человек нуждается во сне. Возможно, я никогда и не был человеком. Может быть, я всегда был машиной, которая обманывала себя? Ведь это так легко — спрятаться от себя. Просто выбираешь такой уголок, куда никогда не заглядываешь, и работаешь, работаешь, и главное — никогда не спишь. И никогда не выясняешь, кто ты есть на самом деле. Это можно делать феноменально долго.
Можно, например, думать о целях своей жизни. Или складывать минуты, остающиеся до следующего перерыва на кофе. И когда подходит время перерыва, можно отправиться в так называемый кафетерий — ряд торговых автоматов у тонкой стенки напротив, — сесть там на пластмассовый стул и думать. Можно пить горячее какао и куриный бульон и думать. Или есть хот-дог и мороженое-сэндвич и думать. Или вычислять количество шурупов, что удалось ввинтить за день. Единственное, что не позволялось (я говорю о себе тогдашнем), — это перестать думать. В этом и заключался основной изъян моего замысла. Стоило мне остановиться хотя бы на минуту, как внутри меня воцарялась пустота.
О чем бишь я?
Я находился на своем рабочем месте, вворачивая в мазонитовую панель шуруп, когда мой мастер, м-р Бош, подошел ко мне. С ним был м-р Сивер, наш сторож. Они остановились позади меня, и м-р Бош дотронулся до моего плеча, чтобы привлечь мое внимание. Потом поманил меня пальцем, приказывая следовать за ним. М-р Сивер занял мое место на линии конвейера.
Конторка Боша представляла собой стеклянную кабину в углу цеха, где мы работали. Там стоял металлический стол и два стула, картотека и вешалка. Изогнутая в форме буквы S лампа бросала овальный круг света на груду промасленных газет. М-р Бош был лысым человечком в очках с толстыми линзами. Он пригласил меня присесть и подвинул ко мне бумажку.
— Компания решила перевести тебя на другую должность. Очередные выкрутасы с мотивацией и всякой там ерундой, состряпанные нашей дирекцией. Прочти это.
Я взял записку и поднес ее к глазам. Мне не хотелось ее читать, но я строго придерживался правила никогда не ссориться с людьми. Жестокий жизненный опыт научил меня тому, что стоит вам только хоть на минуту вспылить, и вы немедленно оказываетесь втянуты в чьи-то глупые личные проблемы. Неуклонно следуя этому правилу, я постепенно и вовсе перестал с кем-либо разговаривать. Я жил в полном одиночестве, замкнувшись в собственном дурацком личном мирке. Я был чудовищно одинок — и всегда окружен, по моему мнению, одними идиотами, — вот в каком мире я жил. Другой бы на моем месте давно повесился.
М-р Бош терпеливо ждал, когда я прочту бумагу. Я попытался ее прочесть, но, сколько ни поворачивал ее так и сяк в руках, мне все время казалось, что буквы напечатаны вверх тормашками.
Моя новая работа заключалась в том, чтобы выполнять работы всех остальных. Не все сразу, а по одной, по десять минут на каждую. Чтобы освободить рабочих на конвейере, давая им дополнительный перерыв в десять минут — вроде как поощрение со стороны дирекции.
— Алекс, тебе повысят жалованье на десять процентов, — сказал Бош. — Это удачное продвижение по службе. И знаешь, почему они выбрали тебя? Потому что ты побил все рекорды присутствия! Ты что, вообще никогда не болеешь?
— Я пытаюсь превратиться в машину. Когда я могу приступить к работе?
— Уже приступил. Поздравляю. Эта новая работа — самый лучший вариант для тебя.
— Конечно.
— Ты хоть понимаешь почему?
— Не имею понятия.
— Потому что у тебя, Алекс, психологические проблемы. Размером с окружающий тебя мир. Разве я тебе об этом не говорил?
— Наверное, говорили. Я могу идти?
— Алекс, ты представляешь угрозу для самого себя и для всех, кто тебя окружает. Тебе, на самом деле, нужно длительное, основательное лечение.
— Спасибо за сочувствие, м-р Бош.
Я покинул конторку мастера и направился обратно к конвейеру. В моей руке-отвертке все еще была зажата бумажка, и я опять попытался ее прочесть, но ничего не смог понять. Все было еще хуже, чем всегда. Мало того что я не мог ее прочесть, я вдруг вообще забыл, что это такое. Это часто случалось со мной в те дни. Самые обычные и привычные вещи вдруг оказывались незнакомыми. Чашка, будильник, записка… Я знал, что они для чего-то предназначены, но не мог вспомнить, как они называются.
Резкий звук вывел меня из оцепенения. Я стоял между двумя грузоподъемничками. Их водители отчаянно ругались, кто должен проехать первым. Я поскорее убрался с дороги.