Я прекратил давать десятиминутные перерывы рабочим и изменил свое рабочее расписание. Теперь в каждом отделе я проводил ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы установить, какие части там изготавливаются и куда их потом переправляют.
Прыщавый юнец, которого звали Ривз, поделился со мной интересными предположениями. Я обратился к нему, когда он прикреплял цветные кружки на панель дисплея — зеленый, красный, синий.
— Как ты считаешь, для чего мы это все делаем?
— А мне-то какое дело? У меня свои проблемы.
— Ну, если бы ты мог высказывать любые, самые дикие предположения…
— Ну, может быть, мы вообще ничего не производим. Я вот спускался на два этажа ниже, так они там заняты обтягиванием подушек для сидений. На фиг это нужно? Сиденья, видео, туалет, лампы для дисплея? Ни во что не укладывается. Да и по правде сказать, меня не тянет особо размышлять на эту тему. У меня миллион предположений, но я предпочитаю о них не думать.
Хватит Ривза. Я выскользнул наружу и двинулся вдоль Пуласки-стрит к Гумбольдта, где сел на автобус у Арсенала национальной гвардии. Моя квартира располагалась через две остановки после Волгрина.
Я пожевал немного поп-корна и провалился в сон. Я спал прямо на полу, потому что не удосужился прикупить мебели. Конечно, там имелись тараканы и крысы, но они держались от меня подальше. Наверное, боялись.
(Значит, у меня имелась квартира. Я как-то об этом забыл.)
Пока я спал, мне приснился другой сон. Я смотрел немое кино про чрезмерно серьезного молодого человека по имени Феликс. Чисто выбритый подбородок, зачесанные назад темные волосы открывают высокий лоб, в общем, симпатичная тевтонская внешность, вроде Шварценеггера.
Феликс работает на заводе, проверяет работу какого-то механизма, засекая с помощью секундомера циклы компрессии и записывая что-то в записную книжку. Он также сидит в кирпичном закутке-мансарде за столом, дергая рычаг счетной машины.
В этом немом кино все выглядело неестественным, огромным, искаженным. Кадры с двигающимися машинными поршнями. Огромные клубы пара, поднимающиеся над вентиляционными решетками на полу. Безликие люди в тюремных одеждах, устало волочащие ноги. Толстые надзиратели, стоящие на металлических балконах и пощелкивающие бычьими хлыстами.
Феликса вызывает к себе Иван — заплывший жиром начальник с морлсовыми усами — и приказывает расчистить старое складское помещение, куда он собирается поставить новые машины. Феликс закатывает рукава и принимается за работу.
Он рьяно драит токарный станок, когда замечает что-то между стеной склада и станком. (Здесь — дрожащие блики света, зловещие звуки органа.) Феликс отчищает свою находку — ничем не примечательную черную коробочку размером с толстый словарь. Странная болезненная гримаса искажает его лицо. В тот же вечер он тайком уносит коробку домой, спрятав ее под полой плаща.
Титры: ШЛИ ДНИ
Феликс сильно меняется, хотя работает еще усерднее, чем всегда. Он похудел, забывает бриться, в глазах у него появляется затравленное выражение.
Титры: ОДНАЖДЫ УТРОМ
Феликс приходит на работу, вид у него еще более измученный, чем раньше. Плащ сидит на нем как-то косо. Он снимает его и вешает на вешалку. Вместо правой руки у него обнаруживается протез с когтем. Ни справки по болезни. Ни слова объяснения. Только отсутствующая рука. И этот непристойный, отечественного производства коготь на конце обрубка.
Другие работники толпятся в отдалении, они слишком напуганы, чтобы спросить, в чем дело. Никто не заговаривает с Феликсом, все только хмуро перешептываются за его спиной. Конечно же, Иван вызывает Феликса в свой офис. Сидя за широким столом, он осторожно задает вопрос.
Титры: ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?
Феликс, его лицо полускрыто в тени, молча смотрит на Ивана и не говорит ни слова. Он слишком честен, чтобы лгать, но разве может он признаться начальнику, что его руку сожрала черная коробка? Иван переводит взгляд на коготь-крюк, которым можно легко превратить в кровавое месиво чье-нибудь горло.
Тут, увы, фильм прервался, остался один белый экран. Сон закончился.
На следующий день по дороге на работу я задержался на Волгрине и купил планшет с зажимом для бумаги и секундомер. Конечно, люди будут говорить со мной охотнее, если я буду записывать что-то на бумаге, так все выглядит официальнее.
В тот же день я засек секундомером, сколько требуется времени, чтобы дойти от табельных часов до того здания за железнодорожными рельсами, где я сейчас вел Поиск. Оказалось, двадцать минут. Я больше не пробивал табель по приходе на работу. Я витал в облаках.