По мокрому асфальту шоссе Ирина Сергеевна вела машину со скоростью под девяносто, и Андрей испытывал и зависть от того, что машина не его, и одновременно приятную восторженность, когда искоса посматривал на мягко очерченный профиль Ирины Сергеевны, на ее то и дело золотящиеся под светом фар встречных машин темно-русые волосы, подстриженные округло и так, что сзади закрывали шею и пышный хомут свитера, а по бокам не доставали до него.
Ирина Сергеевна расспрашивала дочь о поездке. Алена что-то отвечала ей, позевывая, с заднего сиденья, потом уснула.
С пологой горы ветер движения сдувал по шоссе к Москве раскаленные угли габаритных огней мчавшихся впереди машин.
Молчать было неловко, и Андрей сказал:
— Хорошо ведете.
— Привычка, — пожала плечами Ирина Сергеевна.
— Правда, я не люблю, когда женщины сидят за рулем или вообще делают что-то техническое. Это им не идет, — заметил он, предоставляя ей принять это как шутку или всерьез.
Она покривила рот в усмешке и кончиком языка провела по верхней губе:
— Уж потерпите. — И спросила: — Вас куда забрасывать?
— У Ломоносовского где-нибудь выскочу, — сказал он, не желая упоминать об общежитии, и продолжал: — Это, кажется, Дюма говорил: руки женщины, чтобы быть красивыми, должны быть праздными.
Она сняла руки с руля и, напряженно разведя тонкие пальцы перед собой, осмотрела их.
— Это он не вам говорил. И давно говорил. А сегодня Дюма, — подчеркнула она насмешливо, — так не сказал бы. Я ошибаюсь?
Андрей замешкался с ответом, а она, выдержав паузу, перевела разговор на поездку; вот тут-то, отвечая на ее вопросы, он и вставил как бы между прочим:
— Вообще-то я не собирался в Дагестан. Я привык зимой ездить по другую сторону Кавказского хребта: Чегет, Домбай. Отец приучил. У нас там все под рукой было, и он на школьные каникулы меня туда возил. Нет ничего лучше хорошего склона и скорости, да и у нас это так дешево в сравнении с Западом…
— А кто ваш отец? — спросила она.
И он похвастал, конечно, похвастал с оттенком иронии и над собой и над всяческими чинами и званиями:
— По прежней табели о рангах он в чине тайного советника…
— Ууу, — протянула она и покрутила головой. — И что же, если не секрет, заставило вас, сына тайного советника, изменить своей привычке?
— Да так получилось…
Быстро оглянувшись, она спросила заговорщицким шепотом:
— Не из-за пассажирки ли, уснувшей на заднем сиденье?
Чувствуя, что она ждет от него откровенности, которая может сделать ее союзником в будущем, он признался со вздохом:
— Ага.
И не ошибся. Она сказала весело:
— Если это так серьезно, да еще инструментировано такими вздохами, надо помогать. Я приглашаю вас в субботу к нам.
— Спасибо. — И он спросил, желая проверить, действительно ли на день рождения матери спешила Алена: — Просто так? Или?..
— Или, — перебила она. — Или — мой собственный день рождения. Приглашаю вас, но с одним условием: никаких цветов и тем более подарков.
— Как же без цветов?
— Это он, кажется, хорошо спросил — в стиле неискушенного в столичной жизни молодого человека.
— Во-первых, день рождения — сегодня, а во-вторых, цветы зимой — дорогое удовольствие для студента.
— Если сегодня, поздравляю…
— Это в вашем возрасте, Андрей, поздравления с днем рождения имеют смысл, — с излишней, как ему услышалось, назидательностью сказала она.
И в этом моменте он тоже не сплоховал — прочувствовав интонацию, лишь по-мужски оценивающе посмотрел на нее, и тут же отметил, что она поняла его взгляд и в ответ как бы машинально прошлась пальцами по прическе, открыв справа, с его стороны, алмазик в мочке маленького уха.
— Так вы не забудете? — неопределенно спросила она то ли о своем приглашении, то ли о просьбе ничего не приносить, вытащила из кармашка куртки и подала ему визитную карточку.
— Две вещи обычно помогают понять сущность человека, — сказал он, беря карточку. — То, что человек забывает, и то, что не забывает никогда…
И это он вставил удачно, потому, что она оторвалась от дороги и весело посмотрела на него продолжительным взглядом.