Как выросло могущество слова, какую власть возымело над множеством людей, если даже, на ходу брошенное с цинической откровенностью малознакомым человеком, способно оно, словно старость, но в единое мгновение, уродливо исказить в душе самое светлое и омертвить его!
Они сидели втроем на этой кухне, где за много лет мало что изменилось: тот же массивный дубовый буфет, те же зеленые тарелки кузнецовского фарфора на стенах, та же огромная пестрая ватная баба на серебряном чайнике, и полки с кулинарными книгами, и кактусы в мясистых розовых цветках на подоконнике, и скребущиеся по зарешеченному окну ветки жасмина.
И оттого мгновения прошлого набегали на нынешнюю минуту, и им — и Черткову, и Ивлеву, и Ирине — каждому по-своему казалось, они чувствуют то же, что чувствовали когда-то. И страшновато, словно от колдовства: того времени, того пространства, в котором ты жил, давно нет в помине, а оно все еще в тебе, как бабочка в коконе, и подстерегает ощущение, что вот-вот оно выпорхнет, обратится в реальность… И в дальней комнате заплачет больная маленькая девочка, а один из них встанет и виновато улыбнется: «Мне пора. Через четыре часа — самолет. Через неделю, бог даст, буду на хребте Черского на маршруте. Вы уж не болейте здесь». «Когда назад?» — спросит другой. «Как сезон сложится. Месяцев через семь». И молодая женщина скажет озабоченно: «Сева, посмотри Алену, что она там заходится. А я Толю провожу немного». «Хорошо, — ответит Сева. — Заодно зайди в аптеку и возьми сульфадимезин и горчичники…»
— Ситуация, конечно, так себе, — сказал Чертков.
— Да что стенать, делать что-то надо! — воскликнула Ирина Сергеевна. — Ясно, как день: ему нужна квартира. Он, видимо, Алену давно уже охмуряет и твердо идет к намеченной цели. Соленов прав: мы имеем дело с героем вполне современным, и разговаривать с ним надо твердо.
— А что Соленов? — насторожился Анатолий Сергеевич. — Он тут с какого боку припека?
— Можешь не волноваться, Соленов не в моем стиле, — сказала Ирина Сергеевна. — У него слабо развито чувство такта и места. Это коробит.
— А какой твой стиль? — усмехнулся Чертков. — Ампир? Или ранняя готика?
— Готика за границей осточертела. В косую полоску — мой стиль…
«О чем они? — горестно подумал Всеволод Александрович. — Им, кажется, до Алены дела нет. Выясняют отношения… И неудивительно, Ирина отвыкла от нее и не хочет взваливать на себя такую ответственность. А ему все это вообще до фонаря; у него на уме одни катаклизмы морского дна… Зря я приехал! На Соленова нарвался…»
— Когда тебе, Ивлев, говорили, просили тебя: давай Алена переедет к нам, — ты встал на дыбы. А у вас от одного ворчания Елены Константиновны к любому Федору с радостью сбежишь.
— При чем здесь Елена Константиновна? — вступился за тетку Всеволод Александрович.
— Ах, не знаю, кто и что при чем, знаю, если не вмешаться решительно, для Алены это плохо кончится.
— А мне кажется, мы не должны вмешиваться, — сказал Анатолий Сергеевич. — Не мудрено голову срубить, мудрено приставить.
— Ты еще со своими пословицами! — упрекнула Ирина Сергеевна. — Нашел время. — Она встала и заходила по кухне. — Ну, даже если это любовь, — сложила она ладони у груди и тут же отбросила их в стороны. — Даже если так! В юности как раз, в браке по любви идеал разрушается действительностью самым беспощадным образом. Одно различие в воспитании будет угнетать их постоянно… Эта необходимость считаться друг с другом… Эта вынужденная взаимная уступчивость… И среда! У них же среда совершенно различна! Откуда им мудрости взять на все это?.. Ах, да что говорить! Возможно, я и никудышная мать, пусть так. Но ты, Ивлев, как хороший отец, должен пойти к Федору и объясниться. И, если у него хоть какие-то зачатки совести есть, сказать, что порядочные люди так не поступают… — Она остановилась рядом со Всеволодом Александровичем и скептически его оглядела. — Но тебе необходимо как следует экипироваться.