Честное слово, таких груш она и не видывала — огромные, нежно-желтые, обсыпанные коричневатыми маленькими веснушками. Они заняли весь подоконник и будто проломили собой серую муть за окном. Нежный их запах теплой сладостью напоил кухню.
Слезы запросились у нее из глаз, так нежданны и оттого особенно приятны были эти солнечные груши среди гнилой мартовской погоды, и болезни, и плохого настроения, так удостоверяли они, что он — именно тот Федор, каким существует в ее сознании, каким она хотела, чтобы виделся он окружающим.
Но как и в январский вечер, когда Алена из озорства затащила Федора домой, никто из взрослых, умных, родных ей людей не понял, что она и Федор совершенно чужие друг другу, так теперь никто из них не хотел понимать, чем он может быть дорог ей, кроме той близости, всеми ими, думала Алена не без ядовитой насмешливости, осуждаемой. И эта их слепота, с особой обидой за него пережитая ею на дне рождения матери, более чего-либо другого придала Федору в ее глазах ту единственность, которая делала его принадлежащим ей одной.
Уже сумерки подступили, но свет зажигать не хотелось. Сидели в ее комнате на тахте, она — у торшера, в углу, поджав под себя ноги, он — аккуратно на самом краешке, будто боясь повредить тахту. Снова и снова пела Шанталь Пари, и Алена требовал а, чтобы Федор восхищался голосом певицы и «Маленьким цветком». Он соглашался: «Капитально. — Но при том добавлял: — Пугачева все ж лучше… — И продолжал рассказывать о своих делах на заводе: — Вот Пожарский мне вчера и говорит: „Тут все на твое усмотрение, на твой риск — кто с кем хочет работать, кто на каком станке…“ Словом, психологическая совместимость, как в космосе. Дадим бригаде портфель заказов, чтобы сразу чувствовали себя фундаментально…»
«Да что можно изменить, даже если совместимость, как в космосе? — с обычным желанием его поддразнить спросила она. — Существует и процветает другая психология: „Ты — мне, я — тебе“. Это реальная сила. Ее просто так, благими намерениями и увещеваниями не победить…»
«Это точно — не победить. Но побеждать надо, пока все эти „мне“ да „тебе“ государство под себя не подмяли».
«Чтобы побеждать, надо знать, как побеждать. Ты что, уверен, что знаешь?»
«Если разобраться, все и каждый знают к а к. Но для этого такая раскачка нужна, что иному только: ох! Мне лично кажется, надо начинать с того, чтобы люди добрее друг к другу были. Ты в университете подобных вопросов особо не касаешься. А в жизни как — я-то и на стройке работал, и в автомастерских, и на заводе, сколько раз так случалось, — чуть что, и люди ругаются между собой…»
«Сильно ругаются, что ли?»
«Не то обидно, что сильно; из-за серьезного вопроса иначе и нельзя, наверное… Но из-за копеечного шкурного интереса втягиваться в кровную вражду — разве дело?! А для многих это стало привычкой… инстинктом каким-то», — сказал он.
«Почему же привычкой?» — спросила она, от звука голоса Федора и досадливого взмаха руки невольно заражаясь его горячностью.
«Думаю, потому, что приучили людей к неподвижности. Кое-кто из начальства идеальным считает, если встал человек на свое место и кует себе монету, и у него шоры: аванс и получка. А мастер над ним будто и надсмотрщик и отец родной… В такой обстановке не обязательно думать, как и что изменить к лучшему, — не для себя, на такое мудрецов хватает, а для общей пользы. Лишь бы расценки не срезали — и хоть трава не расти… А вот предложил, скажем, человек простую вещь: изменить вес заготовок почти на одну треть. Это большая экономия. И дел-то всего — найти поставщика, у которого для таких заготовок пресс есть. Так нет, мурыжили несколько лет…»
«Это ты предложил?» — спросила Алена.
«Неважно кто. Важно, что это самый обычный жизненный случай: рабочий предлагает, а ему от ворот поворот. И получается, на каждом шагу твердят: „Хозяин, хозяин производства“… А какой же и чему я хозяин?! Разве что самому себе хозяин… Стыдно говорить, да грех утаить: могу пользоваться тем, что рабочих рук не хватает, и торговать собой, как… — Он осекся, смутился, быстро глянул на нее. — Словом, чуть что не по мне — увольняюсь, и все дела. И выходит, что и человек развращается по отношению к труду, и умственная энергия людей исчезает, как вода в песке. А главный-то ресурс государства — не то, что под землей, а то, что здесь. — Он похлопал себя по лбу. — Да и самому человеку эту свою энергию надо куда-то девать, а как некуда, вот и поселяются на сороковом градусе веселой широты».