Его ум, с привычной жадностью тянувшийся к новому, восхищался технологичностью грядущего производства, но сердце страшилось его. Где-то сам он окажется со своими нынешними навыками, которые ценились окружающими и которые он сам в себе уважал?
Стоя у этого станка, он испытывал настоящее унижение — все совершалось без него, без привычных точных движений его рук, без его глазомера и интуиции. Не надо было вслушиваться в звуки резца, следить за цветом стружки, за тем, как сворачивается она и рвется; нельзя было ничего ускорять, улучшать… Командовала программа — бумажная лента с дырками, — и он, Федор Полынов, оказывался в ее власти: снял готовую деталь, стальным крючком убрал стружку, поставил новую деталь, включил станок и опять — стой и слушай звонкий перестук стружки о защитный кожух да смотри, как скачет по кругу зеленый огонек на металлическом ящике, напичканном электроникой… Словно дурной сон… Пять-шесть таких станков — куда ни шло; но и в этом случае он — всего лишь при них, от его разума, рабочих рук мало что будет зависеть.
Будущий же мир, мучивший его воображение, — ЭВМ, роботы, гибкие автоматизированные системы, сотворению которых он отдавал силы молодости, — этот мир должен стать самим собой за совсем короткий отрезок времени. Это было необходимо государству как воздух, Федор понимал. Однако ему кем же быть через десять лет? Ремонтником при новых станках? Но специальность ремонтника он и специальностью не считал, да и в станках этих душа всего — электроника, а ею он никогда не занимался. И с программированием на ЭВМ ему себя не сроднить было… Алена твердила: «Учиться, ты должен учиться…» Но сможет ли он вытянуть эту учебу и бригадирство? Нет, не сводилось никак в его сознании это не такое уж далекое будущее производства с его собственным…
Может быть, и права Ирина Сергеевна?
На днях она неожиданно появилась у них в общежитии.
Он уже собирался укладываться спать, когда в дверь позвонили. И он услышал, как Чекулаев, выйдя из кухни и открыв дверь, присвистнул.
— Могу ли я видеть Федора Полынова? — услышал он голос Ирины Сергеевны, поспешно накинул одеяло на разобранную было постель и оглядел комнату. От Чекулаева ждать порядка не приходилось, и обычно Федор сам делал уборку, но сегодня они с Аленой сперва гуляли в лесопарке, а потом долго целовались в чужих подъездах.
Ирина Сергеевна вошла в комнату. За ее спиной усмехающийся Чекулаев показал ему большой палец.
— Садитесь, Ирина Сергеевна, — сказал он, убирая со стула пассатижи, паяльник и янтарный кусок канифоли. Он понимал, она приехала говорить о его отношениях с Аленой, и чувствовал себя перед ней совершенно беспомощным.
— Я ненадолго. Мы могли бы, Федор, побеседовать с вами, — сделала она ударение на «с вами».
— Может, чаю? — хлопнул в ладоши Чекулаев. — Чайник чистый, чай душистый, кипяченая вода.
— Пойди погуляй, — сквозь зубы сказал Федор.
— Ясно, командир. — Чекулаев повернулся и вышел.
— Вас здесь слушаются, — сказала Ирина Сергеевна. — Но я без предисловий… — Она прямо посмотрела ему в глаза. — Надеюсь, вы понимаете, я и Всеволод Александрович не в восторге от того, что ваши отношения с Аленой продолжаются…
— Понимаю, вы против.
— Но я хочу, чтобы вы поняли, почему…
— Какая разница. — Он взял стул и поставил рядом с ней.
Ирина Сергеевна села, закинув ногу на ногу.
— Судите сами: Алена учится на геофаке, ей придется уезжать в экспедиции, на месяц, на два… А вы здесь — один…
Она смотрела на него вопросительно. Но что надо отвечать ей, Федор не знал.
— Окончит Алена университет, у нее будет своя работа, свои интересы… Вы же не маленький и, надеюсь, не смотрите на мир сквозь розовые очки. Тогда спросите себя сами: что вас будет связывать через десять лет? Постель? Дети? Для семейной жизни в наш век это слабые магниты. Ивлев говорил мне, вы токарь.
— Токарь, — подтвердил он виновато и хотел добавить, что у него еще есть специальности, но она продолжала говорить:
— Я видела на Западе, как тысячи людей становятся не нужны, дело всюду идет к безлюдной технологии.
— У нас в людях долго нехватка будет, — сказал Федор.
— Это только кажется «долго». — Она устало вздохнула. — Но мы не о том. Я вижу, мне вас не удастся переубедить…
— В чем переубеждать-то?! — внезапно приходя в отчаяние от упорства, с каким она пыталась навязать ему свою волю, воскликнул он. — В том, что любви у нас с Аленой нет? Это хотите доказать. Так есть она! Есть! И власти моей над собой, чтобы победить ее, у меня не находится. Я — человек.