— Увести этого, — указав на Званцева, скомандовал капитан.
Конвоиры выполнили приказ.
— Игорь, — продолжал Перов, — займись им немедленно.
— Есть! — Кругов вышел следом.
— Все свободны! — Капитан командовал быстро, отрывисто. — Кирилюк! Кирилюк, сядьте сюда!
Кабинет сравнительно опустел. Кирилюк вальяжно расселся напротив Перова. Недовольно морщась, он продолжал разглаживать смятые Копорьевой уголки воротничка.
— Напрасно этот цирк затеяли, — первым заговорил Кирилюк. — Ну, допустим, участвовал… Убивал же тот, третий, о котором Суржич вспомнил. А, кстати, где он, третий? Ранен, что ли? Отчего очной ставки с ним не делаете? Я очень на ней настаиваю… Тот, третий, и есть убийца. А мы — что? Ну, будет срок за соучастие, за недонесение о преступлении…
— Не преступлении, а преступлениях, — нажимая на второе слово, поправил его Перов.
— Пусть так. Но даже если этот придурок, — Кирилюк кивнул в сторону места, где сидел Званцев, сознавшийся в убийстве, — упрется — с ним и валандайтесь. Может, и вправду кого убивал. А на мне крови нет.
— Крови на тебе нет? — с тихой яростью проговорил Перов. — Врешь, Баландин!
Тот вскинулся словно от удара. В глазах был неподдельный ужас.
— Путаете… Я не Баландин…
— А Новгород? А Псковщина?! Может, деревню Красуху забыл?! И это?!
Перов достал из объемистой папки и кинул на стол фотографию, где у сарая, держа в руках пылающий факел, стоял одетый в черную форму полицая Кирилюк-Баландин.
— А помнишь, Волк, — продолжал капитан, — кто был в этом сарае, который ты своей рукой поджег?.. Дети, женщины, старики — двести восемьдесят безвинных душ!
Кулаки Перова, лежащие на столе, судорожно сжались, побелели костяшки пальцев; огромным усилием воли он заставлял себя говорить спокойно:
— В архиве имеются другие снимки и документы… На днях приезжают свидетели твоих зверств, Будем проводить опознание, Волк.
Тот сидел обмякший. Потрясенный следователь следил за происходящим, забыв даже вести протокол.
— Об одном я, Баландин, ох как крепко жалею, — продолжал капитан. — Жалею, что нельзя тебя расстрелять, потом оживить — и снова. Оживить — и снова, Чтоб ты шкурой поганой своей расплатился за каждую — слышишь, Волк? — за каждую жизнь замученных тобою людей! За каждого ребенка, старика… За каждую женщину, за каждого бойца нашего.
Перов нажал кнопку, появились конвоиры.
— Увести эту… этого.
Конвоиры увели Волка.
Некоторое время капитан сидел неподвижно, измотанный тяжелым допросом. Прервать молчание решилась наконец Светлана:
— Василий Васильевич!
— Да? — поднял голову тот.
— Как же вам удалось выйти на то, что Волк — фашистский подручный? Или это секрет?
— Да какие секреты… Три детали меня замучили.
— Какие? — не выдержав, вступил в разговор следователь.
— Помните показания Суржича и Копорьевой? Бандиты командовали: «Руки — за голову, лицом — к стене!» Так командовали пленным фашисты. Русские говорят обычно: «Руки вверх!» Второе: жертву приканчивали выстрелом в затылок. И супруга Дольской, и Николая Викторовича, и даже сообщницу свою… А выстрел в затылок — это характерно именно для фашистов.
— Верно ведь! — поддержал его следователь.
— И третье: Дольская вспомнила, как один из бандитов сказал: «Красивая работа. Хорошо бы рядом сфотографироваться». А знаете ведь, как любили фашисты фотографироваться рядом с жертвами.
— Господи, как верно, — вздохнула Мальцева.
— Вот эти-то три детали и навели меня на мысль: либо Волк — фашист, скрывающийся под личиной русского, либо фашистский подручный, усвоивший их методы. В архиве нашел его без особого труда.
Спустя некоторое время по улицам воскресного Ленинграда неторопливо шли супруги Лебель. Анна Григорьевна оживленно поглядывала по сторонам. Имант Артурович был, как всегда, собранным. Он остановился у газетного щита, где был наклеен свежий номер «Известий», начал читать. Супруга тем временем подставляла лицо солнцу, зажмурив глаза.
Профессор внимательно читал полосу за полосой и вдруг взволнованно подозвал жену. Та подошла, и Имант Артурович указал ей на жирный заголовок: «Приговор приведен в исполнение».
Прочитав информацию, они пошли дальше с посерьезневшими лицами — на каждого нахлынули воспоминания о недавних событиях.
ДОМКРАТЧИКИ
Год 1957-й… Начало второго послевоенного десятилетия. Залечивший блокадные раны город набирал жизненную мощь…