— Да не байку, — помотал головой тот. — Я все насчет дела… Мысленно попробовал составить портрет того, кого мы ищем. Приблизительно, конечно…
— Опять японские штучки? — уточнил Ермаков.
— Вроде, — улыбнулся Нечаев. — Так вот, слушайте: это — красивый мужик лет сорока с небольшим. Наверное, видный, высокий… Вероятно, с интересной судьбой, то есть — покидало его в жизни. Природный ум. Не исключаю даже интеллигентности. Смелый, щедрый. Наверняка любит деньгой сорить.
Майор замолчал, задумался, прикидывая…
— И?.. — нетерпеливо подсказал Емельянов.
— И был у них с Зоей Малининой года два назад, когда ездил он в отпуск, шикарный южный роман. Я так думаю, — продолжил Нечаев. — А может, и настоящая любовь. Договорились они, что тот станет посылать Зое золото. У Малининой же оказался знакомый гравер-ювелир… А осталось этому человеку на прииске работать года полтора-два.
Акимов с интересом взглянул на Нечаева:
— Не говоришь, а прямо-таки рисуешь… Поищем такого, Максим.
— Ну и работка у нас, — сказал Ермаков, плеснув из бадьи на камни. — Отдохнуть и то толком не позволяет.
Пар застлал баньку. Нечаев напевал негромко:
Стол в кабинете Акимова был завален бумагами, над которыми склонились все четверо. Ясный день смотрел в окно. Акимов выпрямился, разминаясь, бросил взгляд на календарь, один за другим оторвал несколько листков, покачал головой:
— Ох, времечко летучее.
— Не так уж плохо получается. Смотрите, — сказал Нечаев. — Пять фамилий проходят по большинству списков. Их нет только среди судимых. А вот с Ленинградом, гляжу, контактов никто не имеет. Значит, тот, кто имеет, тщательно скрывает это.
Ермаков взял бумажку, прочел фамилии:
— Федотов, Кирилюк, Черемных, Колобов, Ардатов…
— Интересная картина выходит, — задумчиво отозвался участковый. — Это всё холостые парни, заводные… Частенько собираются у Катерины. Есть тут одна… приветливая. Самогонка у нее — первый сорт. Да и сама баба на это дело слабая. Намедни Катька-то песок сахарный в лабазе брала — пуд без килограмма. А сегодня, по моим данным, как раз самогон варить собиралась. Вот мы ее и прихватим.
Дом Катерины стоял на краю поселка, у самого леса. Сотрудники подошли к крыльцу вчетвером. Акимов с грозным видом распахнул калитку и направился к крыльцу. Из трубы тянуло характерным сизым дымом. Участковый рванул дверь — все вошли в дом. Катька подбитой птицей заметалась по горнице, запричитала:
— Ой, родненькие, что же это?.. Ой! Гости дорогие… Ой!
Акимов отдернул у печки занавеску, и все увидели кипящий котел, прочую нехитрую самогонную конструкцию.
— Та-ак! Вот ты чем, Катерина, занимаешься! Мало тебе, видно, в прошлый раз показалось? Опять за преступление взялась! — патетически провозгласил он.
Хозяйка плюхнулась на лавку, обхватила голову руками, запричитала слезно:
— Петрович! Отец ты родной мой! Не губи. Прости, родименький! Ох, горюшко-то какое… Вовек больше не буду! Прости, за ради христа прости, Петрович!
— Молодежь спаиваешь! Развратом занимаешься! — распалялся Акимов. — Ну, всё. Доигралась. За тобой из министерства специальные товарищи приехали. Решили: хватит такое дело терпеть.
— Ой, что ты, что ты! — пуще прежнего запричитала она. — Ой, пожалейте меня, милые.
— Может, пожалеем бабоньку? Простим ее, в самом деле? — сомневаясь, предложил Нечаев.
— Ой, родненький! Заступись! — заверещала Катерина, простирая к майору руки.
Акимов сел рядом с ней, строго приказал:
— Ну хватит!
Та вмиг стихла. Слез как не бывало.
— Может, и пожалеем, — размышлял вслух участковый. — Только ты вот что скажи, стервь эдакая: у кого из твоих дружков баба есть в Ленинграде? Быстро!
— У Тишки! У Тимофея то есть, Черемных, — с готовностью выпалила Катерина. — Не раз и не два говорил по пьяному делу.
— Когда говорил?
— Считай, зимой.
— Эта? — Акимов показал ей фотографию Зои Малининой.
— Вроде эта. Красуля.
— А еще у кого бабы в Ленинграде? Ну, быстро же!
— Не знаю, родименький! Пожалей… Не хочу грех брать — напраслину возводить.
— Ты не знаешь, так я знаю, — заявил участковый и уже примирительно закончил: — Ладно, Катерина, прощаем тебя. Но в самый последний-распоследний раз. И еще: если кому скажешь, об чем разговор был, — не пощажу! Ты меня знаешь.