Капитан Акимов вышел на крыльцо, вгляделся в темноту, позвал:
— Максим Владимирович! Максим!.. Эй, майор!
Стояла звенящая тишина.
— Что такое? — удивился участковый и захлопнул дверь.
А собачья упряжка двигалась по ночному лесу. Надсадно дышали лыжники. Луч фонаря метался по черным стволам деревьев.
Акимов зашел в избу, где квартировал Черемных. Там пили чай Ермаков с Ермолаевым. С печи выглянула хозяйка.
— Нечаев заходил? — спросил участковый.
— Не было, — ответил Емельянов.
— И там нет. А покурить вышел уже больше часа назад.
Они вскочили из-за стола.
— Плохо дело. Пойду дружинников поднимать. — Акимов шагнул к двери.
— Я с вами. — Емельянов уже натягивал пальто.
— Подежурю тут один! — вслед им крикнул Ермаков.
Теперь упряжка двигалась медленнее. Заметно было, что и люди, и собаки устали. Нечаев пришел в себя, пошевелился, незаметно высвободив руку, полез за пазуху: пистолета не было. Он нажал головку радиомаяка. Это движение заметили.
— Шпалер не ищи, — сказал один из мужчин. — Забрали мы его.
— Тимофей Черемных! Это ты. Я знаю, — ответил майор. — Ты сделал большую глупость. Поворачивай назад. Еще не поздно. Все равно от нас тебе не уйти.
— Молчи, пока цел, — отозвался идущий впереди.
В кабинете Емельянов, Акимов и дружинники — Жилин и Двинских — склонились над картой. На ней лежал большой компас. Рядом попискивал пеленгатор.
— Идет сигнал, идет, — в волнении приговаривал участковый. — Работает маячок…
Тихон Петрович начертил на карте линию, затем другую. В месте, где они пересеклись, ткнул пальцем и сказал удивленно:
— Это же километров восемнадцать отсюда — глушь… Там разве волки только рыщут.
— Уволокли его, — невесело подытожил Двинских.
— Будем вызывать вертолет. — Акимов включил радиостанцию.
Упряжка въехала в открытые ворота какого-то строения. Это был древний скит староверов, обнесенный полуразрушенной изгородью. Сруб тоже покосился. Рядом — по периметру — стояли сараи, амбары…
Черемных и Ардатов подхватили Нечаева, внесли в избу и положили на лавку. Тимофей зажег керосиновую лампу. Майор огляделся: чувствовалось, что люди в избе бывали постоянно, — висела одежда, у печи стояла посуда, лежали свежезаготовленные дрова.
Они подняли Нечаева, посадили к столу.
— Ты интересовался Зоей, — сразу начал Черемных, — так у тебя один выход теперь: рассказать всю правду. Иначе — под лед. Прорубь рядом.
— Расскажу, а потом все равно в прорубь, — с сомнением ответил Нечаев.
— Нет. Мое слово крепкое, — покачал головой Черемных. — Если почувствую, что правду говоришь, останешься жить… Продуктов разных в избе навалом: мука, крупа, макароны. Вода — в колодце. Вон — канистра со спиртом. Отдыхай тут до весны спокойно. Зимой тебе все одно не выбраться. Погибнешь. Хлипок ты против тайги. Дорог не знаешь. Да и обувь твою мы на всякий случай заберем. Дальше: что касается дров — их в сарае завались. Топи, грейся. Волков вот только не впускай… Так что если жить хочешь — не ври.
— Хорошо, Тимофей, — медленно начал Нечаев. — Возьми у меня в левом кармане пиджака письмо. Это тебе от Зои. Не успел раньше передать.
Черемных полез ему за пазуху, вынул конверт, который дала Нечаеву сестра Зои — Таня, начал читать:
— «…Только тебя… Нельзя было разлучаться… Мучают предчувствия… Все расскажет сестра… Береги себя… Должны встретиться… Зоя». — Он замолчал, тяжело дыша. — Что с ней, говори!
— Спокойно, Тимофей, — ответил Нечаев. — Твоя Зоя, как понимаешь, арестована. Ты лучше других знаешь, за что.
Черемных опустился рядом на стул, спросил:
— Кто же ее продал?
— Ты и продал. Твоя посылка с золотом. В багажном отсеке самолета на нее — случайно, конечно, — кинули большой груз: раздавили. Стали собирать орехи — нашли золото. А дальше — дело техники, как принято говорить. Ведь на посылке были ее имя, отчество, фамилия…
— Что Зое будет?
— Лет пять-шесть, — ответил майор. — За такие преступления меньше, как правило, не дают.