— Работница она очень… неровная, что ли, — начала Серафима Сергеевна. — Иногда, под настроение, все у Надежды в руках так и горит: сортировка ли, обработка ли. И доставку быстрее всех выполнит, хоть участок ее не из легких. А иногда — через пень колоду: все напутает. Да еще замечание не сделай — огрызается.
— А в личном плане? В быту?
— Ну, какой у них быт в общежитии, сама посуди, — протянула Серафима Сергеевна. — Что до личного плана, так девочки рассказывали, что не всякую ночь Надежда в общежитии ночевала. Ох, изменились за войну девки. Слыхала небось, как многие рассуждают? Война, мол, все спишет. Так-то. Сама видишь, сколько нас теперь на одного мужика приходится… Иной раз осудить язык не поворачивается.
Дослушав «теоретические выкладки» о нравственности, Светлана сказала:
— Серафима Сергеевна, мне очень нужен образец почерка Васильевой. Может, заявление ее или…
— Есть, как не быть, — певуче отозвалась Серафима Сергеевна. — О приеме на работу заявление.
Легко высвободив из-за стола свое полное тело, она направилась к сейфу, достала тоненькую папочку с надписью «Личное дело», извлекла оттуда листок с крупным, почти детским почерком.
Взяв заявление, Мальцева спрятала его в сумочку.
— О нашем разговоре пока — никому. Прошу. Если возникнет вопрос, объясняйте: Васильева больна, поправится не скоро. Всего доброго.
— Выполню в точности, — с готовностью заверила Серафима Сергеевна. — А Васильевой-то кланяйтесь. Пусть поправляется.
Кабинет редакции «Ленинградской правды» был похож на редакционные кабинеты всех газет: стол завален бумагами — машинописными, типографскими оттисками и просто рукописными материалами. На стене наколоты полосы будущих номеров.
Василий Васильевич Перов беседовал с сотрудником редакции Ремезовым, сухощавым мужчиной примерно его лет.
— Понимаешь, Егор, — говорил капитан, — для нас это — исключительно важный момент. И учти: есть доля риска…
— Изумляешь-таки ты меня своими разговорами, — покрутил головой Ремезов. — Да неужто после всего, что вместе на фронте прошли, я тебя понимать перестал? Считай, что в твоем подразделении я пожизненно. Идет? Ставь задачу.
— Идет, — кивнул Перов и протянул Ремезову листок с коротким машинописным текстом. — Происшествие это надо напечатать как можно скорее… Не исключено, что они станут дознаваться, от кого эта заметка исходит. Тут действуй так…
Четко, по-военному капитан проинструктировал фронтового товарища. Тот вдумчиво слушал, кивал.
— Ясно. Будет исполнено, — подытожил Ремезов деловую часть беседы и, помолчав, спросил осторожно: — Вася, а что насчет семьи слышно?
— Ничего пока, — помрачнел Перов.
— Напомни: в каком месте их эшелон разбомбили?
— Под Пермью.
— Как раз там у меня в областной газете однокашник проявился, черкну ему. Может, там, на месте, легче разузнать будет. Годы рождения их скажи.
— Валентина — девятьсот одиннадцатого, — вздохнув, начал перечислять капитан. — Дочки: старшая — тридцать пятого, а Верушка — сорокового, предвоенная.
— Сегодня же напишу… Что же касается материала, поставим на подверстку прямо в завтрашний номер. За моей подписью. — И, взяв макет почти полностью сверстанного номера, Ремезов отчеркнул на четвертой полосе место для информации.
На следующий день номер этой газеты просматривал Имант Артурович, сидя в гостиной своей квартиры. Заметку стал читать вслух. Анна Григорьевна слушала, покусывая губы.
— «Девятнадцатого апреля, — читал профессор, — в три часа ночи при попытке проникнуть в квартиру гражданина Л. была задержана некая Васильева Надежда Осиповна, двадцати двух лет. Ее сообщники, действуя по бандитским звериным законам, попытались убить Васильеву. Но врачам удалось спасти ей жизнь. Вскоре преступница предстанет перед судом. Предполагается организовать показательный судебный процесс, чтобы дать урок тем, кто взламывает квартиры честных тружеников, терроризируя население нашего города». И подпись: «Ремезов». Благодарение судьбе и докторам — девушка-почтальон жива.
— Это все ты! Ты! — почти срываясь на крик, заговорила Анна Григорьевна. — Ты виноват! Всё из-за тебя! Если бы не вцепился ей в руку, девушка была бы невредима… А если бы она умерла — ты стал бы убийцей!
И, закрыв лицо руками, Анна Григорьевна зашлась в беззвучном плаче.
— Ты не права, Анна, — растерянно пытался возражать Имант Артурович. — Рассуди здраво: то, чем ее ранили, предназначалось для нас. Затем — для других. Я не видел иного выхода.