— Нет. Тут другой поворот вышел: зарабатывал я тогда, понимаешь, прилично — решила супруга моя с работы уйти. Стану, говорит, с дочкой сидеть, квартиру холить — словом, выполнять основное женское предназначение.
— Очень хорошо!
— Квартиру мы тогда только-только получили. И вот жена в приобретения ударилась: люстра — сногсшибательная. Кафель супруге не иначе как итальянский подавай. Из гальюна филиал Эрмитажа сделала — зайти боязно.
— Намучился ты, бедняга, — не скрывая иронии, посочувствовал Бабич.
— Ну, — серьезно кивнул Кравцов. — Раньше, пока работала, в полном порядке была: прическа, маникюр, все такое… Из рейса когда ни приди — холодильник полон, в ресторанах так не кормят… А с работы ушла — все наоборот: даже ребенка матери моей подкинула. Только вечером навещать успевала — по телефону. Тряпья накупила, а носить некуда. Потом чувствую — не иначе, со спекулянтами связалась. А дальше — больше: вроде бы романчик у ней вырисовываться стал.
— Вещизм, Боря, — авторитетно пояснил майор, — это форма психического заболевания — разновидность помешательства.
— Именно. Вот и решил я на берегу остаться — вернуть свою супружницу в правильный фарватер… А тут по комсомольской путевке и предложили в милицию идти… Ты в органы как попал? Рассказывай.
— Проще не бывает, — охотно откликнулся Бабич. — С постовых начинал сразу после армии… Вот мы и у цели.
Они вошли в здание с вывеской «Торгмортранс. Склад промтоваров».
— И заведующий на месте, — сказал Бабич, открывая дверь одного из кабинетов. — Здравия желаем, Захар Матвеевич.
Им навстречу поднялся мужчина, похожий на актера из театра «Ромэн».
— Здравствуйте, товарищи. Милости прощу.
— Знакомьтесь, Захар Матвеевич, — представил капитана Бабич. — Мой коллега — Борис Алексеевич.
— Очень приятно, пожалуйте за мной. — Захару Матвеевичу, видимо, уже было в общих чертах известно о причине этого визита.
Втроем они прошли в складское помещение, где на полках располагались самые различные товары: мужские полуботинки и дамские сапожки, вазы из богемского стекла, изделия из фарфора… Чуть подальше — кожаные пиджаки и пальто, дубленки всех размеров и фасонов… Вельветовые, бархатные комплекты и сумки наимоднейших форм…
— Что именно вас интересует, товарищи офицеры? — осведомился завскладом после короткой обзорной экскурсии.
— Захар Матвеевич, — пояснил Кравцову майор, — обладает поистине тонким художественным вкусом. И не только лепит восхитительные скульптурные портреты членов своей семьи, но его фотоэтюды о природе регулярно публикуются в многотиражке пароходства.
Кравцов слушал с почтительным интересом, а Захар Матвеевич буквально расцвел от слов майора.
— И конечно же, — продолжал Бабич, — Захар Матвеевич лучше нас с тобой знает, что может понравиться молодой, утонченной, очаровательной женщине!
— Вашей жене? — уточнил Захар Матвеевич, ласково взяв Кравцова за пуговицу.
— Не совсем, — чуть замялся капитан. — И вообще мы сейчас зашли предварительно посмотреть, чем вы располагаете, сколько это может стоить… Прикидка, так сказать.
Через некоторое время, покинув гостеприимного Захара Матвеевича, офицеры направились обратно.
— Одно время, — усмехнулся Кравцов, — такой склад напоминала моя собственная квартира.
— А сейчас с супругой как?
— Нормально. Работает. Ребенка воспитывает. Хозяйствует — одним словом, образцовая милицейская жена. От вещизма, стало быть, вылечилась.
— Как говорится, — добавил майор, — вещизм — болезнь социальная. Я сравнительно недавно с такой формой столкнулся… О деле Кукасяна слыхал, может?
— В «Бюллетене» вроде бы отчет был?
— Вот-вот. Значит, делаем мы у него обыск на вилле — в солнечной республике. Поверишь ли: костюмов — девяносто семь, пар обуви — сто восемьдесят девять.
— И только для себя?
— Да! Но главное — книги. Сплошь уставлено — стен не видно.
— Антикварные? — уточнил Кравцов.
— Современные. Классика на русском языке.
— Библиофилом оказался?
— Да он по-русски — ни бельмеса!
— Ну? — покрутил головой капитан.
— На допросах через переводчика общались. А что касается книжек — он, кроме сберегательных, сроду не открывал.
— Знаешь, — помолчав, заговорил Кравцов, — мне этих миллионеров подпольных по-особому даже жаль. Ну, костюмов накупят — надеть-то всего один можно.
— И гло́тка у каждого только одна…