И через несколько минут уже в рубке капитан передернул ручку машинного телеграфа.
— Малый ход! — скомандовал он и обратился к штурману: — Вельботы с левого борта на воду! Проследите лично: пусть идут вдоль борта под иллюминаторами среднего отсека.
Плавно опустились шлюпбалки, скрипнули блоки, и моторные вельботы со спасательными командами на борту коснулись воды. Судно лежало в дрейфе.
В ресторане Мейзи спросила «официанта»:
— Где же наши бифштексы?
— Извините, господа. Еще буквально две минуты, — улыбнулся тот и поинтересовался: — Добавить напитков? Какие желаете фрукты?
— Пока вы без дела, приготовьте мне, пожалуйста, с собой несколько сандвичей. И чего-нибудь выпить, — попросила Мейзи.
— Будет исполнено, мадам.
А в сорок шестой каюте было тихо. Зорин сидел в кресле, листал журнал. Резко распахнулась дверь, в каюту ворвались Кравцов и моряки. Зорин вскочил с кресла, резко стянул левый полуботинок и кинулся к иллюминатору.
— Ни с места! Стреляю! — крикнул капитан.
Зорин попытался было выбросить полуботинок в иллюминатор, но не успел — его скрутили, защелкнули наручники.
Кравцов сказал деловито:
— Так, ребята, теперь в темпе уводим его!
Зорина увели. А первый помощник, сев к столу, быстро написал на листке бумаги несколько слов по-английски. Затем поставил на место перевернутый в суматохе стул, поправил сбитый ковер, сложил и спрятал в карман валявшийся на нем мужской галстук и вышел из каюты, заперев дверь.
Зорина привели к судовому карцеру. Зарешеченная дверь захлопнулась за ним. У двери встал часовой-матрос.
— Смотри в оба и будь с ним осторожен, — предупредил часового Кравцов.
В своем кабинете Спешнев говорил по телефону прямой связи. Бабич буквально ворвался туда, но остановился на пороге, увидев предостерегающий жест начальника.
— Так точно, товарищ генерал, — продолжал Спешнев. — На борту теплохода «Александр Беляев»… Есть.
Бабич даже губу закусил от нетерпения.
— Зорин арестован, — сообщил ему Спешнев. — Выходит, майор, угрозыск нам крупнейшие дела разматывает, а мы…
— Да глядите же, Олег Юрьевич, — забыв про субординацию, перебил его Бабич.
— Ну? — нетерпеливо приподнялся полковник, Бабич выложил на стол фотоснимок:
— Он отпускал продовольствие на «Александр Беляев».
— Так…
— А теперь смотрите! — Майор совместил с фотографией прозрачную пленку, на которую были нанесены дополнительные штрихи. — Вот!
Возникло лицо мужчины с остановки «Лесная».
— Ах ты! В гриме, стало быть, работал, — проговорил Спешнев. — Где он?
— Сегодня не его смена. Установлены квартира, адрес дачи, кое-какие связи.
— Группы — во все адреса! — распорядился полковник. — Срочно! Едем.
Мейзи открыла ключом дверь, вошла в каюту с полиэтиленовым мешочком в руке, позвала тихо:
— Марк, иди поешь… Где ты?
Она прошла в спальню, но и там никого не было. Женщина огляделась, заметила на столе записку, взяла ее, тихо прочла текст:
«Дорогая, извини! Интересы дела требуют моего присутствия в другом месте. Не ищи меня. Я сам свяжусь с тобой по прибытии в Лондон. Записку сожги».
Мейзи смахнула навернувшуюся слезу и послушно щелкнула зажигалкой.
Лада Леонтьевна, закрыв дверь кабинета Бабича, направилась по коридору к выходу. Внезапно женщина остановилась, не веря своим глазам: навстречу ей в сопровождении милиционеров, закованный в наручники и наголо обритый, шел Зорин.
Как во сне спустилась Лада Леонтьевна по лестнице — слезы застилали глаза. Постовой милиционер, взяв пропуск, сочувственно взглянул на нее.
А за окнами было туманно, накрапывал дождь…
На столе перед Бабичем красовался полуботинок Зорина. Полый каблук его лежал рядом. Майор пересчитывал маленькие зеленые камешки — изумруды, лучащиеся в свете настольной лампы.
— И сколько их в последней партии Зорина? — поинтересовался Кравцов, который курил, стоя у окна.
— Сто тринадцать, — ответил майор, закончив считать.
Вошел Спешнев.
— Поздравляю, капитан, — обратился он к Кравцову. — Вопрос о твоем переходе в Управление БХСС решен положительно.
— Спасибо.
— Прав я оказался, — добавил Бабич. — Переманили мы тебя.
— Хоть и непривычно как-то, — сознался Кравцов. — В угрозыске столько лет…
— Не робей! — положил ему руку на плечо Спешнев. — Потянешь! Мышление у тебя, должен сказать, прирожденно бэхаэсэсное… Бабич, сколько камешков в партии Зорина?