— Слушаюсь, — отчеканила Мальцева.
— Ты, Крутов, — продолжал Перов, — в машину и — в те адреса, где живут далеко и без телефонов.
— Есть! — вскочил тот.
Выйдя из кабинета Перова, Крутов и Светлана направились по коридору управления.
— Что Васильич такой смурной сегодня? — задумчиво спросил Игорь.
— Есть причина, — ответила Мальцева. — От розыскников насчет его семьи ответ пришел. Опять — ничего.
На следующий день капитан опрашивал тех, кому, предъявляли для опознания труп убитого бандита. В кабинете были также Игорь Крутов и Светлана Мальцева, которая вела протокол.
— Давай, — кивнул Крутову Перов.
— Суржич Олег Витальевич, — открыв дверь в коридор, пригласил Крутов.
В кабинет вошел сухощавый мужчина неопределенного возраста, отвесил присутствующим легкий поклон.
— Присаживайтесь, товарищ Суржич, — жестом указал на стул капитан. — Стало быть, вы утверждаете, что узнали покойного?
— Несомненно, — сев напротив Перова, подтвердил тот. — Это один из тех, кто меня ограбил.
— Нам крайне необходимо знать, как выглядели двое остальных налетчиков. Опишите их внешность, — настаивал капитан.
— Н-ну, — замялся Олег Витальевич, — обыкновенная внешность. Ничем не примечательная. Как говорится, среднестатистическая.
— А какие-нибудь особые приметы? — задавал наводящие вопросы Перов. — Там… усы, шрам. Или глаз, к примеру, косит?
— Извините, ничего такого не заметил. А потом — как же мне было их разглядеть? Вошли и сразу приказали: «Руки — за голову! Лицом — к стене!» Я так и простоял, пока они орудовали. Может, потому только и жив-то остался…
— Извините, как вы сказали? — прищурился капитан. — «Руки за голову»?
— Именно, — подтвердил Суржич.
— Что ж, Олег Витальевич, спасибо за сведения. Распишитесь в протоколе. И давайте пропуск отмечу, — завершил беседу Перов.
Суржич послушно расписался на листах протокола опроса, который вела Мальцева, степенной походкой направился к выходу. Капитан сидел задумавшись.
— Всего доброго, — откланялся у дверей Олег Витальевич.
— Да-да. Будьте здоровы, — ответил ему Перов и, обратившись к Крутову, распорядился: — Следующего, пожалуйста.
— Копорьева Настасья Федоровна, — пригласил Игорь из коридора.
На пороге кабинета появилась маленькая старушка, ладная и опрятная, из тех, кого ласково называют «чистенькими». Голова Настасьи Федоровны была повязана белым в синюю крапинку платком с синим узором окантовки. Быстро просеменив вдоль кабинета, она села напротив капитана.
— Стало быть, опознали того, Настасья Федоровна? — полувопросительно начал он.
— Узнала, соколик. Узнала супостата, — закивала Копорьева. — Он и был.
— Но ведь не один?
— Не один, точно. Кабы ты мне и других показал, я бы узнала — тот или не тот. А так не вспомнить, уж сколько выспрашивали… Вот барышню их хорошо запомнила. Молоденькая такая, беляночка. Нипочем не скажешь, что бандитка. А те? Мужики как мужики. Роста обычного. Волоса у них вроде пегие… Нос, глаза — всё на месте.
— Еще раз, Настасья Федоровна, — терпеливо попросил Перов, — повторите, как в тот вечер все произошло. С самого начала.
— Ну, стало-ть, дело так было, — степенно принялась за рассказ Настасья Федоровна, изредка утирая уголки губ длинными концами платка. — Я на кухне хозяевала. Николай Викторычу, как жена его померла, я нянькой вроде была — домрабой по-нынешнему. Он, стало-ть, работает сидит. Вдруг двери — звяк! Там люди затопотали. Ему шипят: «Лицом к стене. Руки — за голову». Потом — ко мне. Запихнули в кладовку, закрыли… Ну, обомлела, конечно, спервоначалу. Потом гляжу — щелка в двери. Я и приникла, И видать было, как Николай Викторыч с руками закинутыми, отвернувшись, сидит. А те мечутся — вещи собирают. Тут Николай Викторыч-то тихо рукой к ящику потянулся — у него там завсегда револьверт лежал. А бандит один, стало-ть, караулил: мигом подскочил, Николая Викторыча в голову…
Голос старушки сорвался, она замолчала.
— Успокойтесь, не плачьте, Настасья Федоровна, — сочувственно начал Крутов. — Может, водички или лекарства?
— А я и не плачу, милый, — обернулась к нему Копорьева. — В войну на всех трех сынов похоронки получила — слезы мои уж кончились. Просто подумалось: вот Николая Викторыча в блокаду ни бомба, ни голод не взяли. А тут в мирное-то время такую смерть принял… Разве ж это люди в тот вечер у нас были? Фашисты!