— Знала-знала я Ефимушку. С того дня, как сюда въехал. Обменялся, стало-ть… Хоть куда, скажу тебе, парень: и пошутить, и на гитаре. И компании у себя собирал веселые. Но не нахальные. Потом подменили парня.
— В каком смысле?
— Ну, как сглазили, когда женился. Жена-то ему, не приведи господи, попалась: и курила Галька, и пила, и гуляла. Через это скандалы у них, почитай, каждый день, когда Ефим не в рейсе.
— Вам так подробно известно, почему они не ладили?
— Дело соседское: через стенку слыхать. Особливо в последнее время ссорились. А потом Ефим плюнул — вовсе ушел. Жаль вот только квартиру стерве этакой оставил. Гляди, чего она удумала!
— В каком же отношении изменился Ефим после женитьбы?
— Да нелюдимом заделался. Не то что компании водить перестал, а и соседей-то не каждый раз к себе пускали. — В голосе Елизаветы Ивановны послышалась обида. — Кофточка на тебе импортная будет?
— А? — не сразу «включилась» в неожиданный логический переход Нина. — Нет, племянница сшила.
— Симпатичненько.
— Как Цыганкова после развода жила?
— Вовсе редко видали ее. Пропадала где-то. По мужикам — не иначе. А два раза, — Елизавета Ивановна сделала многозначительную паузу, — я мужчину-то у ей засекла!
— Неужели? Как это было? Когда?
— Месяц-полтора назад, когда с Мардарием гулять вечером пошли.
— Мардарий… это внук? — неуверенно предположила Нина.
— Кот это. — И старушка указала на громадного дымчатого котяру, который уютно растянулся вдоль диванной спинки и с большим вниманием вслушивался в разговор.
— Простите, дальше…
— Ну, стало-ть, народу во дворе никого, почитай, не было. У телевизоров же все пропадают — а тут еще матч какой-то был… Гуляем, это, мы с Мардарием. Гляжу — хочет, проказник, в подвал шастнуть: там окошечко такое внизу маленькое. Я — к нему. Взяла животину на руки, чтобы не шмыгнул. А было это аккурат под окнами Галькиной квартиры — комнаты, стало-ть. Ну, заглянула я туда.
— Свет горел?
— Гореть-то горел, да окна у них завсегда темными шторами завешены. Сами знаете, как на первом этажу от посторонних глаз хоронются.
— Но вам удалось увидеть кого-то?
— Истинно, — удовлетворенно кивнула старушка. — Сбоку окна между шторой и стеной зазор у ей остался.
— И?.. — нетерпеливо подсказала Нина.
— И, — старушка понизила голос, — увидала: по комнате мужчина ходит. Молодой. Лет на тридцать Стрижен коротко.
— Так-так.
— А одет был, — Елизавета Ивановна прищурилась и сделала паузу, — одет был…
— Дальше…
— В плавках! — выдохнула собеседница.
— Еще что?
— Ну, под чужим-то окном долго стоять неудобственно, сама понимаешь. И пошли мы с Мардарием по домам.
Словно подтверждая слова хозяйки, Мардарий спрыгнул с дивана и потерся о ноги Нины.
— А еще приметы у этого молодого человека? — настаивала она. — Цвет глаз? Волос? Рост у него какой?
— Да ведь он только мельк — и нету, — посокрушалась старушка. — Мне ж и самой интересно было, не меньше, чем тебе. Волосом… Волосом, похоже, темный. Росту — ничего себе вроде.
— Вроде, — вздохнула Нина. — А второй раз?
— В другой раз позвонила я Гальке. Спичек хотела попросить. Галька ж курила! Ну — пепельница ходячая! Звоню это я, стало-ть, звоню. Наконец дверь ока открыть сподобилась. Волосы растрепаны, халат, видать, только-только напялить успела — даже не застегнула. Прямо из халатного кармана коробок мне сунула да дверью — хлоп. Перед самым моим носом. — В голосе старушки вновь прозвучали нотки оскорбленного самолюбия.
— Ну а мужчину-то вы видели? — теряя терпение, спросила Нина.
— Нет. Но знаю точно: он у ей тогда был.
— Почему?
— Уж в этих-то делах я разбираюсь, — с достоинством ответила Елизавета Ивановна. — А разведенок современных вовсе наскрозь вижу.
— Ясно. — Вересова сменила направление разговора. — Вы сказали, Ковригин въехал в эту квартиру по обмену. Кто там до него жил, знаете?
— Пенсионер один. Смолиным Петром Семеновичем звали. А до обмена его хулюганы довели.
— Ну?!
— Точно. Враги у Петра Семеновича завелись. И откуда б? Душевнейший человек! Так те враги ему по ночам и стекла били, и ящик почтовый жгли.
— У вас есть адрес или телефон Смолина? — живо спросила Вересова.
— А как же: Новоизмайловский, двадцать один, дробь два, квартира сто сорок шесть.
Нина записала в блокнот и поднялась:
— Спасибо, Елизавета Ивановна.
— Что ж рано так? — явно огорчилась хозяйка. — А то чайку бы попили. С пирожками. Домашними.