— При оформлении развода.
— И по телефону с ней потом не говорили?
— Нет. Зачем? О чем?
— Резонно. А не могли бы вы припомнить каких-либо ее знакомых — подруг, приятелей?
— Подруг у нее не было. А за приятелями Галины смотреть… Извините — характер не тот. Один раз, правда, самым банальным образом застал ее с мужчиной. Но документов, сами понимаете, спрашивать не стал. Подал на развод — и все. Точка.
— Ясно. Однако же, Ефим Григорьевич, если припомните кого-либо из знакомых Галины — позвоните, пожалуйста, нам. Цыганкова ведь исчезла. И еще одна просьба: для розыска нужна ее фотография. Выручите, дайте, пожалуйста.
— Было несколько, но выбросил.
— Что так?
— Подумал: Людмила увидит, приревнует к прошлому, — понизив голос, сознался Ковригин. Потом так же тихо и нерешительно спросил: — А… много денег украдено?
— Сто пятьдесят восемь тысяч тридцать два рубля и шестьдесят девять копеек, — четко ответила та.
— …Шестьдесят девять копеек, — занемевшими губами повторил Ефим.
— Что ж, мне, пожалуй, пора. Благодарю за откровенную беседу, — поднялась Вересова.
— Может быть, чашечку чаю? Кофе? — спохватившись, предложил хозяин.
— Тороплюсь, извините.
Нина и Дивеев устроились в «Волге» сзади. Вересова бережно придерживала прямоугольную коробку с тортом, у Дивеева в руках красовался букет гвоздик. Он рассказывал:
— Посмотрел личное дело Елизаветы Ивановны. Славная, скажу тебе, биография. Участница войны. Была вначале в партизанском отряде, потом — в действующей армии. Награды имеет.
— Да, бабулька симпатичная, — согласилась Нина. — Мне сразу понравилась. Думаю — не подведет.
— В нашем деле без помощи общественности никак нельзя, — рассудительно заметил майор.
Нина улыбнулась. Машина притормозила невдалеке от сберкассы.
— Дальше пешком пойдем, — сказал Дивеев.
Нина снова не сдержала улыбки.
Елизавета Ивановна была непритворно рада гостям. На заставленном разнообразной домашней выпечкой столе рядом с букетом гвоздик уютно и солидно сопел самовар, стояли расписные чашки. В пузатом графине отсвечивала рубином домашняя наливка. Хозяйка показывала гостям семейный фотоальбом.
— Это вот супруг мой покойный, Степан Егорыч. Царствие ему небесное, — говорила она. — Танкистом был. Головушку свою под Курском сложил. Как сейчас помнится: забежал к нам в медсанбат. До свидания, говорит, Лизонька, — в прорыв кидают…
Женщина утерла слезы, продолжала:
— Последний раз виделись. Я тогда уж Петрушей в тягостях была. Вскоре в тыл меня, значит, направили. Вот он, Петруня, сейчас-то какой! — Она с гордостью протянула фотографию, с которой смотрел симпатичный русоволосый мужчина лет сорока в форме моряка торгового флота.
— Плавсостав? — поинтересовался майор.
— Точно. Механиком на теплоходе, — пояснила Елизавета Ивановна. — И в Америку плавают, и в Японию… Да, почитай, везде бывают.
— Вы, как и многие, Елизавета Ивановна, в войну настрадались, — издалека начал Дивеев. — Но раны, как говорится, болят и зарубцовываются. А вот для людей нашей профессии война продолжается. Идет каждый день. Такие, как Нина Александровна, например, жизнь готовы отдать, чтобы спокойно жилось всем честным людям.
— Понятно-понятно, — закивала Елизавета Ивановна. — И дай-то вам бог здоровья всяческого. Служба, конечно, хлопотная. И риск есть.
— Поэтому, — настоятельно продолжал майор, — очень важно, чтобы все честные люди нам помогали.
— Истинно, — поддержала хозяйка. — Я ведь и сама, когда помоложе была, в дружину народную ходила. Она тогда бригадмилом называлась.
— В бригадмил? — оживился Дивеев. — Тем более правильно должны нас понять.
— Прости, Андрей, — не выдержала Нина. — Что ты все вокруг да около…
Тот пожал плечами.
— Тетя Лиза, — обратилась к хозяйке Вересова. — Извините, что попросту величаю. Большая просьба к вам: нужно помочь в одном деле. В деле тонком. Но так, чтобы никто об этом не знал. Очень просим вас.
— Да что меня уговаривать, ребятки? Надо — стало-ть, надо! А молчать мы умеем… Теперь расскажите-ка толком, что делать надо. И если это в моих силах — считай, все исполнено.
В служебном кабинете Нины перед ней сидел приветливый опрятный старичок. Кустистые бровки его несколько удивленно приподнимались при рассказе о минувших переживаниях.
— Квартиру ту, что рядом со сберкассой, мне дали от производства, — говорил он. — Незадолго до моего ухода на пенсию. А работал я бухгалтером на большом заводе. И вот более двух лет назад начались со мной непонятные, я бы сказал, таинственные приключения: сначала в окно влетел булыжник. Завернут в бумагу. А там надпись крупными буквами: «Уезжай отсюда». Иначе, мол, плохо будет. Потом подожгли почтовый ящик. Затем загорелась ночью дверь. И снова кто-то бросил в окно записку: «Уезжай из этой квартиры. Все равно житья тут не будет».