Она опустилась на него, и ее холодное лоно приняло его в себя. Но на этот раз это не было битвой. Это было жертвоприношением. Она двигалась медленно, ритмично, ее глаза были закрыты, лицо выражало предельную концентрацию. Она что-то напевала, и ее голос вибрировал, отзываясь в каждой клетке его тела.
Он чувствовал, как по его жилам разливается не тепло, а странная, тяжелая нега, сковывающая волю. Его желание было не острым и жадным, как с Селиной, а глубоким, всепоглощающим, как сон. Он смотрел на ее лицо, освещенное свечами, на ее полуоткрытые губы, на длинные ресницы, лежащие на щеках, и чувствовал, как его воля тает, как воск от этих свечей.
Она управляла им абсолютно. Заставляла его меняться местами, ложиться, вставать на колени. Ее тело было гибким и сильным, ее объятия — железными. Она использовала его как инструмент, как часть своего таинства, и он покорно повиновался, теряя связь с реальностью, погружаясь в мистический транс, куда она его увлекала.
Время потеряло смысл. Они могли заниматься любовью минуты или часы — он не знал. Он лишь чувствовал, как с каждым ее движением, с каждым ее вздохом какая-то часть его свободы, его самого, навсегда переходит к ней. Он отдавал ей все — свои страхи, свои сомнения, свою волю. И взамен получал тяжелое, одурманивающее чувство покоя и принадлежности.
Когда кульминация наступила, она была не взрывной, а глубокой и всесокрушающей, как обвал в глубине пещеры. Он не закричал, а издал тихий, прерывистый стон, и его тело будто провалилось сквозь землю. Она же, наоборот, выгнулась над ним, и из ее груди вырвался низкий, протяжный звук, похожий на заклинание. Ее глаза широко открылись, и в них бушевали фиалковые молнии.
Она рухнула на него, и они лежали так неподвижно, слившись в одно целое, их сердца бились в унисон, медленно и тяжело.
Он не помнил, когда уснул. Его сон был черным и бездонным, как космос, без снов, без мыслей.
Утро застало его одного в комнате. Свечи догорели, оставив после себя наплывы воска и слабый запах гари. Солнечный свет бесстыдно лез в окно, освещая беспорядок в комнате.
Лео сел на кровати, чувствуя себя разбитым и опустошенным. Голова гудела, тело ныло, как после тяжелой болезни. Он посмотрел на себя в зеркало на стене и замер.
Посреди его груди, прямо над сердцем, был нарисован сложный символ. Он был выполнен чем-то темным, почти черным, и слегка поблескивал на свету. Знак был похож на стилизованный цветок с острыми, закрученными лепестками, переплетенными с какими-то рунами.
Он попытался стереть его рукой, но символ не смазался. Он казался вписанным в саму кожу.
И тогда он почувствовал это. Тяжелую, физическую зависимость. Тоску. Как будто у него отняли часть легкого, и теперь он не мог дышать полной грудью. Как будто его сердце билось не в его груди, а где-то далеко, и он чувствовал каждый его удар как боль разлуки.
Ему нужно было ее увидеть. Услышать ее голос. Почувствовать ее прикосновение. Без этого мир терял краски, воздух становился безвкусным, жизнь — бессмысленной.
Он схватил телефон дрожащими руками. Он должен был позвонить ей. Он должен был услышать ее. Он...
Он остановился, увидев свое отражение в черном экране телефона — испуганное, заложника, с темной меткой на груди.
С глухим стоном он отшвырнул телефон и закрыл лицо руками. Но даже сквозь ладони он видел этот символ. Даже с закрытыми глазами чувствовал эту тоску.
Она сказала, что укрепит их связь. Она не солгала.
Он был ее. Теперь и навсегда. И самая ужасная часть заключалась в том, что часть его, та самая, что тосковала по ней, уже не желала ничего другого.
Глава 9
Зависимость была физической, как голод или жажда. Она гнала его по улицам, сжимая горло ледяной рукой. Он должен был видеть ее. Должен был. Мысль о Виолетте жгла его изнутри, заставляя сердце биться в бешеном, тревожном ритме. Его ноги сами понесли его в ту часть города, где среди старых особняков стоял тот самый, с вывеской «Ларец Сириуса».
Он уже почти добежал до поворота, как вдруг из-за угла послышались приглушенные, но яростные голоса. Женские голоса. Один — низкий, бархатный, с металлическими нотками. Другой —тихий, дрожащий от сдерживаемых слез и гнева. Лео замер, прижавшись к шершавой стене дома.
—... не имеешь права! — это был голос Амелии, но таким он ее еще не слышал. В нем не было и тени привычной мягкости, только боль и неприкрытая ярость.