— Ну вот, — сказала она без предисловий. — Ты пришел разорвать наши узы. Как банально и предсказуемо.
Лео замер у входа, пораженный ее проницательностью.
— Как ты…?
— Твоя энергия кричит об этом, — она медленно выпрямилась и вышла из-за прилавка, приближаясь к нему. Ее платье шуршало по полу. — Она визжит: «Отпусти меня! Дай мне свободу!». Смешно. Ты и представить не можешь, что такое настоящая свобода.
— Это не смешно, Виолетта, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. — То, что происходит между нами… это неправильно. Это меня разрушает.
— Разрушает? — она рассмеялась — низко, беззвучно. — Я тебя созидаю, Леонардо. Я показываю тебе глубины твоей собственной души. Те темные уголки, которые ты так боишься освещать. Это больно, да. Но это и есть единственный путь к росту.
— Я не хочу твоего пути! — выкрикнул он, и его голос прозвучал громче, чем он планировал. — Я не хочу твоих кошмаров, твоих чар, твоего… владения. Я хочу обычной жизни. Простых чувств.
Она была уже совсем близко. Он чувствовал холод, исходящий от ее тела, и сладкий, дурманящий запах ее духов.
— Простых? Как у Амелии? — она произнесла имя сестры с легкой насмешкой. — Или диких? Как у Селины? Но ты же уже попробовал и то, и другое. И тебе все мало. Потому что ты жаждешь меня. Ты жаждешь тьмы. Ты жаждешь того, что по-настоящему сильно.
— Нет, — прошептал он, но это звучало неубедительно даже для него самого.
— Врешь, — ее рука молнией выпрямилась, и ее длинные, холодные пальцы впились в его висок. — Ты весь дрожишь от лжи. Ты принадлежишь мне. С той самой ночи. Я отметила тебя. — Ее взгляд упал на его шею, туда, где когда-то были следы ее укусов.
Он отшатнулся, вырвавшись из ее хватки.
— Я сказал нет! Я ухожу. И я не вернусь. Не ищи меня.
Ее лицо исказилось. Спокойная, всеведущая маска спала, и он увидел то, что было под ней — бесконечную, древнюю ярость. Ее фиалковые глаза вспыхнули желтым светом, как у хищной кошки.
— Ты думаешь, это так просто? — ее голос стал шипящим, змеиным. — Ты думаешь, ты можешь просто взять и уйти? От меня не уходят, Леонардо. Ко мне приходят. Навсегда.
Она сделала шаг вперед, и он отступил к двери.
— Я предупреждала тебя. Говорила, что игра опасна. Ты сделал свой ход. Теперь моя очередь.
Она подняла руку, и пальцы ее сложились в странную, изломанную фигуру. Она что-то прошептала на языке, который он не знал, но который заставил кровь застыть в его жилах.
В магазине внезапно погасла свеча. Их окутала абсолютная, густая тьма. Лео, в панике, отшарил руками дверь, выскочил на улицу и побежал, не оглядываясь.
Он бежал по пустынным ночным улицам, пока в легких не стало нечем дышать. Он оглянулся. За ним никто не шел. Он прислонился к холодной стене какого-то дома, пытаясь отдышаться. Казалось, ему удалось уйти. Сорваться с крючка.
Он добрался до дома, запирая за собой все замки. Он принял душ, стараясь смыть с себя остатки ее присутствия, ее запах, прикосновение ее пальцев. Он лег в кровать, вымотанный, и почти сразу провалился в тяжелый, безотчетный сон.
И тогда пришли кошмары.
Ему снилось, что он стоит в центре огромной, темной комнаты. И к нему со всех сторон идут они. Три сестры. Но они — не отдельные существа. Их тела переплетены, слиты в одно ужасное, прекрасное целое. У этого существа три пары глаз — розовая, голубая и фиолетовая — и шесть рук.
— Выбирай, Леонардо, — прошептали три голоса одновременно, сливаясь в один леденящий душу хор. — Кому ты принадлежишь?
Он пытался отступить, но ноги его не слушались. Трехликое создание приблизилось к нему, обвило его руками. Розовые глаза смотрели на него с нежностью и болью, голубые — с насмешкой и жаждой, фиолетовые — с бездонной, поглощающей властью.
— Я… я не могу… — простонал он.
— Ты должен, — прошипел хор. — Ты наш. Весь. Навсегда.
Шесть рук принялись ласкать его, целовать, кусать. Нежные пальцы Амелии переплетались с цепкими пальцами Селины и ледяными пальцами Виолетты. Он чувствовал, как сходит с ума от этого прикосновения, от этой пытки, от невозможности понять, чего он хочет, потому что он хотел всего и сразу, и это разрывало его на части.
— Довольствуйся мной, — прошептали розовые губы, и их поцелуй был сладким, как мед, и горьким, как полынь.
— Нет, будь моим! — крикнули голубые, и их поцелуй был жгучим, как перец, и соленым, как море.