Первые несколько часов они просто молчали. Сидели на краю просящей кровати, плечом к плечу, держась за руки так, будто от этого зависела их жизнь. Амелия все еще вздрагивала от каждого скрипа половиц за стеной или гула проезжающей вдали машины. Лео не мог избавиться от назойливых образов: искаженное яростью лицо Виолетты, холодная сталь кинжала у нежного горла Амелии, ее бархатный голос, полный обещаний вечной тьмы.
Он встал, набрал в пластиковый стаканчик воды из-под крана — вода пахла железом — и подал ей.
— Пей. Медленно. Все кончено. Мы в безопасности.
Она сделала несколько маленьких глотков, ее руки все еще дрожали. Она посмотрела на него своими огромными, все еще полными незастывших слез глазами.
— Она вернется, Лео. Ты же ее знаешь. Она не простит. Не простит нам этого. Не простит тебя.
— Пусть возвращается, — сказал он с уверенностью, которой не чувствовал, но которую отчаянно пытался в себе взрастить. Он присел перед ней на корточки, взял ее холодные руки в свои, пытаясь согреть их своим теплом. — Я буду готов. Я куплю новые замки, установлю сигнализацию, сменим город, страну, если понадобится. Я не дам ей тебя в обиду. Никогда. Это я тебе обещаю.
Он говорил тихо, но твердо, глядя прямо в ее розовые, испуганные зрачки, пытаясь силой своего взгляда вселить в нее хоть крупицу своего решительного настроя.
— Слушай меня, Амелия. Все это… погони, угрозы, ее чары, игры Селины… это закончилось. Прямо сейчас. С этой самой секунды. Мы начинаем новую жизнь. Мы с тобой. Только мы двое. Забыли? — Он старался, чтобы его голос звучал убедительно, как будто мог силой воли отгородить их от всего мира, выстроить невидимую стену вокруг их хрупкого счастья.
Она медленно, почти незаметно кивнула, и в глубине ее взгляда, сквозь пелену страха, появилась слабая, но живая искорка доверия. К нему. К его силе. К их будущему.
— Забыли, — прошептала она, и ее пальцы слабо сжали его ладонь.
Он улыбнулся ей — самой мягкой, самой нежной своей улыбкой — и поцеловал в лоб. Потом встал и первым пошел в душ. Горячая, почти обжигающая вода смыла с него липкий пот, пыль старого дома, запах страха и часть адреналина, что все еще будоражил кровь. Он стоял под струями, закрыв глаза, и мысленно смывал с себя все, что связывало его с прошлым: прикосновение кожи Селины, гипнотический взгляд Виолетты, вкус ее ядовитых поцелуев.
Когда он вернулся, закутанный в жесткое, пахнущее хлоркой белое полотенце, он увидел, что она тоже приняла душ. Она стояла у окна, задернутого потершимся тюлем, и смотрела на зажигающиеся в наступающих сумерках одинокие огни на горизонте. На ней была простая белая ночнушка, а ее влажные волосы темными прядями падали на плечи. Она казалась такой хрупкой в этом убогом номере, что его сердце сжалось от боли и нежности.
Он тихо подошел к ней сзади, обнял ее за плечи и прижался щекой к ее мокрым, прохладным волосам. Она вздрогнула от неожиданности, но сразу же расслабилась в его объятиях, откинув голову ему на грудь.
— О чем думаешь? — тихо спросил он.
— О том, что будет, — она обернулась к нему, и ее лицо было серьезным, взрослым, уставшим не от одного дня, а от целой жизни, прожитой в страхе. — Мы правда можем уехать? Далеко-далеко. Где она нас не найдет. Где никто нас не найдет. Где мы будем просто… никем. Двумя людьми, которые любят друг друга.
— Мы сможем все, что захотим, — пообещал он, и в этот момент он верил в это безоговорочно. — Я найду новую работу. На удаленке. Мы купим или арендуем маленький домик. Не здесь. Где-нибудь на юге, у моря. У тебя будет сад. Ты сможешь читать свои книги на веранде, рисовать, гулять босиком по траве и никого не бояться. Никогда.
Они говорили об этом всю вечер, строя воздушные замки из общих надежд, склеивая осколки своего разрушенного будущего в новую, прекрасную мозаику. Они придумывали детали: цвет ставней на том самом домике (голубой, как небо, но не как глаза Селины), породу собаки (большой, добрый золотистый ретривер, который будет валяться на ковре у камина), имена двум детям — мальчику и девочке (Марк и София, самые обычные, самые счастливые имена). Они намеренно придумывали самые простые, самые обыденные, самые земные мечты. Это был их способ борьбы со страхом — создавать будущее, такое яркое и реальное, что в нем не оставалось места ни Виолетте, ни Селине, ни их темным играм.