Его сердце не замерло. Оно просто остановилось. На мгновение мир перестал существовать. Звуки стихли, краски померкли. Он стоял, не дыша, не думая, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего, леденящего душу ужаса.
Потом кто-то из медиков вынес из подъезда на носилках что-то длинное, накрытое плотным черным пластиком. Нечто безвозвратное и окончательное.
И в этот момент Лео понял. Понял цену его счастья. Понял, что значит слово «прощай» в устах Селины.
Он отшатнулся от толпы, споткнулся и прислонился к холодной стене ближайшего дома. Его вырвало. Судорожно, болезненно, на холодный асфальт. Слезы текли по его лицу сами собой, смешиваясь с желчью и слюной.
Он проиграл. Они все проиграли. И его выбор, его тихое счастье с Амелией, было куплено ценой, которую он никогда не был готов заплатить. Голубая вспышка, которая ворвалась в его жизнь, погасла. Навсегда. И виноват в этом был он.
Глава 17
Следующие несколько часов стали для Лео одним сплошным, размытым кошмаром. Он не помнил, как добрался до больницы. Помнил лишь холодный пластик сиденья такси, запотевшее от его дыхания стекло и безостановочно звонящий телефон — настойчивые, тревожные звонки от Амелии. Он не брал трубку. Он не мог говорить. Он не мог произнести вслух то, что уже знал, то, что разорвало его изнутри.
Больница встретила его ярким, безразличным светом, запахом антисептика и тихим гулом чужой боли. Он, как автомат, прошел к стойке регистрации, назвал имя Селины и услышал в ответ тихий, сочувствующий шепот медсестры и номер палаты в реанимационном отделении.
Длинный, бесконечный коридор, по которому он шел, казался тоннелем, ведущим в самое сердце ада. Каждый его шаг отдавался эхом в пустой голове. Он толкнул тяжелую дверь в палату и замер на пороге.
Там, посреди клубка трубок, проводов и мерцающих аппаратов, лежала она. Селина. Но это была лишь бледная тень той девушки, что взрывала его мир. Ее лицо, обычно такое выразительное, теперь было восковым и неподвижным. Короткие серебряные волосы были растрепаны на подушке, а на виске и щеке проступали ужасающие синяки и ссадины. Веки были закрыты, и сквозь них не проглядывалось и намека на жизнь. Только монотонный писк кардиомонитора подтверждал, что тело еще боролось.
Лео подошел к кровати, его ноги подкашивались. Он смотрел на нее, и не мог соединить в голове образ этой хрупкой, разбитой куклы с той неистовой, полной жизни фурией, что танцевала с ним на крыше. Его взгляд упал на ее руку, лежащую поверх одеяла. Ту самую руку, что так уверенно вела его в танце, так властно касалась его, так сильно сжимала руль мотоцикла. Теперь она была холодной, безвольной, утыканной иглами и катетерами.
Он медленно, почти боясь причинить ей боль, коснулся ее пальцев. Холод кожи заставил его содрогнуться. Он взял ее ладонь в свою, сжал, пытаясь согреть, передать ей хоть каплю своего тепла, своей жизни. Но ее рука оставалась безжизненной и тяжелой.
И тогда слезы, которые он сдерживал все это время, хлынули наружу. Тихие, горькие, бесконечные. Они текли по его лицу и капали на больничную простыню, оставляя темные пятна. Он не сдерживал рыданий. Он плакал над ее сломанной красотой, над ее угасшей силой, над всей той болью, что привела ее к этому краю. Он плакал о том, что не увидел, не понял, не успел. Он плакал от чувства чудовищной, непоправимой вины.
— Прости, — шептал он, сжимая ее холодные пальцы. — Прости меня, Селина. Прости…
Дверь в палату тихо открылась. На пороге стояла Амелия. Она была бледной, испуганной, ее розовые глаза были огромными от ужаса и слез. Она медленно подошла к нему, глядя то на его согбенную спину, то на неподвижное лицо сестры. В ее взгляде не было ревности, не было упрека. Был только шок и бесконечное, всепоглощающее горе.
Она молча обняла его сзади, прижалась щекой к его спине и просто стояла так, деля с ним его боль, его слезы, его отчаяние. Ее присутствие не требовало слов. Оно было просто — тихим, поддерживающим. В этой общей трагедии все их личные сложности, вся ревность и борьба растворились, уступив место простому человеческому состраданию и пониманию, что они теперь — единственные опоры друг для друга в этом рушащемся мире.
— Как?.. — тихо выдохнула она, наконец найдя в себе силы заговорить.
— Не знаю, — его голос был хриплым от слез. — Она… она упала. С балкона.
Амелия закрыла глаза, и по ее лицу потекли слезы. Она не спрашивала, почему. Она, лучше чем кто-либо, знала свою сестру. Знала ее безумную, всепоглощающую натуру, ее неумение проигрывать, ее страх перед обыденностью и тишиной. Для Селины смерть была предпочтительнее поражения. Предпочтительнее жизни в мире, где она не могла иметь того, чего хотела.