Позже, когда Амелия уснула, уставшая от долгого дня, Лео остался в гостиной. Он подошел к книжной полке, где среди прочих стояла одна-единственная фотография в простой деревянной раме. На ней были они все трое. Тройняшки. Снято было несколько лет назад, до того, как он ворвался в их жизнь. Они стояли, обнявшись, и смеялись во весь рот. Виолетта — с ее загадочной, властной улыбкой. Селина — с ее дерзким, озорным блеском в голубых глазах. И Амелия — с ее тихой, светлой радостью.
Он смотрел на три пары глаз, на три такие разные и такие неразрывно связанные судьбы. На одну, что уничтожила себя сама. На другую, что сбежала от собственного демона, сломленная виной. И на третью, что осталась с ним, подарив ему шанс на искупление и новую жизнь.
Он взял рамку в руки, его пальцы скользнули по гладкому стеклу, задерживаясь на каждом лице.
— Я спас одну из вас, — прошептал он так тихо, что слова почти затерялись в тишине комнаты. — Только одну. Простите меня.
В его голосе не было гордости. Лишь бесконечная, неизбывная грусть и тяжесть того выбора, что ему пришлось сделать. Он не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя выжившим. Человеком, который заплатил за свое счастье непомерно высокую цену и теперь должен был нести этот груз до конца своих дней.
Он поставил фотографию на место и погасил свет в гостиной. В спальне его ждала Амелия и их будущее. Не идеальное, не безоблачное, но — настоящее. Выстраданное. Его.
И за окном, в темноте, тихо падал первый снег, укутывая мир в белый, чистый, безмолвный покров, даруя надежду на то, что раны когда-нибудь зарубцуются, а боль — притупится, оставив после себя лишь тихую, светлую печаль и благодарность за те мгновения счастья, что им все же были дарованы.