«Но нет! — подумал он. — Не теперь. Раньше я мог быть вам, собратом. А теперь я человек!»
— Челвек! — рявкнул он. Волки вздрогнули и припустили вверх по улице, а Мартиков следом, памятуя о том, что если животные выжили на этой улице, то значит у них есть своя ухоронка.
Но тут он ошибся, на все том же перекрестке Школьной со Стачникова он нарвался на патруль. К счастью, сначала они увидели волков и стали стрелять по ним. Животные заметались, а потом кинулись в один из дворов. Позади тоже начали стрелять, на этот раз уже в самого Павла Константиновича. Передние помедлили, кто-то крикнул:
— Вон еще один, здоровый!
Сам того не зная, Павел Мартиков спас волков от верной гибели. Именно из-за него охотники замешкались при входе во двор и дали сердобольной бабке время, чтобы спасти зверей.
Задыхаясь, на подкашивающихся лапах полуволк кинулся в противоположный двор, где, не сбавляя темпа, заскочил в один из темных подъездов. Четверо стрелков осторожно вошли на прилегающую к подъезду площадку. Фонари цепко шарили вокруг, высвечивали отдельные предметы с потусторонней ясностью, как на фотовспышке.
— Где он? — спросил один из загонщиков. — Двор глухой.
— В подъезд не мог заскочить?
— Не, это ж собаки… Стой, там и вправду кто-то есть.
Луч света поднялся от земли и уставился в темное ободранное нутро подъезда, которое в этом освещении выглядело на редкость непривлекательно. Унылое матерное граффити на стенах казалось древнеперсидскими фресками, а сам коридор — на удивление зловещей гробницей. В глубину, где затаился Мартиков, свет не проникал. Охотник осторожно подошел к дверям подъезда, подумав, крикнул:
— Эй, тут кто есть?
Мартиков напрягся и, придя во временное согласие с губами и языком, с усилием выдавил:
— Я…
— А, черт! Да это бомж какой-то! — донеслось снизу. — Лыка не вяжет.
Снаружи закричали в том смысле, что раз так, то пора выходить из двора и заниматься насущными делами, благо еще много по городу бегает мохнатых-блохастых, не отстрелянных.
Ушли. До самого утра Павел Константинович Мартиков просидел там, где нашел спасение — на лестничной клетке. С первыми лучам зари дверь площадкой выше открылась, и из нее появилась древняя сморщенная бабка с неизменными оцинкованными ведрами — как и многие в городе, собралась спозаранку за водой. Увидев полуволка, глухо вскрикнула, но Мартиков тут же осадил ее, грубо рыкнув:
— Иди… куда шла.
Бабка проворно поковыляла вниз по ступеням и лишь на втором этаже начала монолог о том, до какой степени может довести алкоголь и аморальный образ жизни. Павел Константинович в сем спиче именовался не иначе как «дегенерат».
Вниз он не пошел, а направился по обыкновению наверх, так что восход он встречал уже на крыше. Впору было впасть в черную тоску, выть в преддверии утраты личности, ведь задание он провалил. Но Мартиков почему-то не грустил, да и вообще почти не думал о серой зверовидной половинке, что ждет не дождется, чтобы вернуться назад. Вспоминался давешний журналист. «Ты тоже», так он сказал? Что тоже? Тоже превращаешься или тоже знаешь, как спастись?
Спасение, спасение — как белоснежный круг для тонущего в океане непонятного и непознанного.
— Он что-то знает, — сказал Мартиков солнцу.
От этой мысли, отпечатавшейся в сознании подобно тяжелому серому камню, вели две дороги: можно было довершить начатое и все-таки умертвить журналиста, и, может быть, тогда типы из черной иномарки пощадят нерасторопного слугу и спустят с него звериное проклятие. Второй путь, куда менее кровавый: опять же найти журналиста и… расспросить.
«В конечном итоге ведь никто не мешает убить его после, если выяснится, что знаний при том нет никаких».
Но он совсем не учел того, что журналист может быть не один.
4
— Смотри! Это же он! — крикнул Стрый, тыкая пальцем в направлении перекрестка Покаянной с Большой Зеленовской.
— Кто? — спросил меланхолично Пиночет.
Действие происходило как раз напротив очереди за водой, которая по непонятным пока причинам утратила свою многолюдность и длительность. Оставшийся обрубок, человек в пятнадцать, вид имел мечтательный и завороженный, и даже сыпавшийся с небес мелкий колкий дождик не пробуждал в них тоски. Стояли и чего-то ждали.
В лужах отражалось свинцовое небо. Каркали вороны, а вот собаки больше не гавкали, и отсутствие не прекращающегося в последние дни лая казалось странным.
В разоренном дворе справа выгружали вещи, несли их, обливаясь потом и холодным дождиком, после чего устанавливали в кузове обветшалой «Газели». Такую же картину можно было наблюдать и в противоположном дворе. Даже «Газель» была там похожа. Народ бежал. Николай не раз заглядывал в лица этим беглецам, дивился — слишком уж странное у них было выражение: радость, новая надежда, словно едут эти люди не за границу умирающего города, в цивилизованную помойку районного центра, а куда-то дальше, где их ждут пальмы, песок и узкий серпик луны над отдыхающим океаном.