А может быть еще дальше — куда-то в область детских розовых грез.
Васютко не понимал этих людей. По его понятиям беженцы должны выглядеть совсем по-другому. С печатью страдания на лице и тоской от насильственной разлуки с родимым домом. Ведь тянет домой, и даже уезжая из-под бомбежек, люди нет-нет, да и оглянутся на оставшееся разоренное гнездо.
— Да очнись ты! — рявкнул Стрый, в последнее время он что-то стал наглеть и то и дело позволял повышать голос на признанного лидера их тандема. — Это же он! Тот волосатый урод, что держал нас в погребе!
— Да ты что? — удивился Пиночет и поспешно стал выискивать в толпе знакомый силуэт.
И нашел его. Руки охранника свисали чуть ли не до земли, а плечи так жутко горбились, что он теперь напоминал скорее не волка, а гориллу-переростка. Люди его обходили стороной. На широких плечах идущего обреталась защитного цвета брезентовка.
— Пошли! — сказал Стрый, — вломим ему!
— Да ты что! Он же нас отпустил!
— Отпустил?! — вскинулся Малахов. — А перед этим неделю на цепи держал, как псов? Тебе что, понравилось? А баланду эту хлебать — вотруби!?
— Плащевик не велел.
— Да он ни слова не сказал про мохнача! Отпустил и ладно. А это наше дело, личное.
Плащевиком Николай окрестил их нанимателя, так как имени тот назвать не соблаговолил, а приметами, кроме плаща, не отличался.
— Я помню, как он на меня пилой замахивался, — злобно сказал Пиночет, а ноги уже несли его по направлению к перекрестку.
Плечом к плечу они двинулись вслед за мохначом, не теряя его из вида, благо толпа была редкая. Вломить кулаками такой твари конечно не получится, но оба напарника держали в кармане по ножу с изящным лезвием. Очень острым — Малахов как-то уронил на клинок грубую тряпицу, и та распалась на две ровные половинки. Он думал, такое бывает только в кино.
Нож дал Плащевик, заявившись два дня назад к ним на квартиру. Без особых напутствий, буркнул только:
— Так будет легче.
Предупредил также, что вероятно к концу недели появится возможность заиметь огнестрельное оружие. Ситуация, мол, такая, что доставать его все легче и легче.
Бывший охранник дошел до Центральной, не подозревая, что за ним следят. Руки он держал в карманах, сильно горбился. У дома номер пятнадцать по Центральной он остановился и, задрав голову, вгляделся в вереницу одинаковых окон. На крыше панельной многоэтажки, как диковинные громкоговорители, ворковали голуби. Курлыканье разносилось на всю улицу. Дождь капал по белым, с явной тенденцией к потемнению, плитам, стекал вниз крохотными водопадиками.
Во дворе у бетонного подъезда трое жильцов грузили крупногабаритный скарб в утлый объем «Москвича»-каблучка. Скарб не лез, жильцы тяжело отдувались, но не ругались, словно выполняли тяжелую, но любимую всей душой работу. Рессоры «Москвича» просели до земли, сделав его похожим на пришедший из кошмарных снов хот-род.
— Куда едем? Далеко? — спросил Пиночет проходя.
Один из жильцов, грузный мужик, далеко перешагнувший сорокалетний рубеж, оторвался от процесса погрузки и, безмятежно заулыбавшись, сказал:
— В новую жизнь! Близко!
— И что, там лучше, чем в старой?
Оттирая трудовой пот со лба, этот бывший Пиночетов земляк кивнул и произнес:
— Она, парень, завсегда лучше, чем старая.
— Эй! — сказал Стрый, провожая взглядом охранника, — да это же Кобольда дом!
— Он, что же, получается, к Кобольду идет? — удивился Пиночет, — может еще к кому?
— Подъезд его. Что я, не помню, что ли? Сколько раз заходили, брали морфин.
При воспоминании о морфине Стрый слегка сник. Грузчики затолкали все же багаж в тесное нутро «каблучка» и теперь занялись вторым насущным делом — заталкивали себя в тесную же кабину. Напарники прошли мимо них и проследовали за охранником в подъезд.
Исписанные маркером и варварски иссеченные колюще-режущими предметами стены. Почти всегда, заходя сюда, напарники находились в состоянии ломки, и этот тесный коридор казался длинным, словно туннель метростроя, и таким же безобразным. Жуткие хари, кропотливо выписанные на стене, казалось, корчились и жили какой-то своей потусторонней жизнью. Трудный путь на пятый этаж, а дальше Кобольд с неизменной улыбкой на лице дегенерата, с протянутой волосатой лапой, которая обладала удивительным свойством — любые положенные туда деньги моментально исчезали, словно их там и не было.