А какого цвета радуги висели здесь над крошечными пенными водопадиками? Фиолет, ультрамарин — синеватые смещенные оттенки, любой физик сказал бы, что такого просто не может быть. Но Трифонов не был логиком, он просто по-детски радовался всему, что здесь видит.
Красивая в этих снах была земля. И все же что-то с ней было не так. Что-то пришло, непонятное, чуждое, и… испоганило эту землю, подмяв ее под себя и перестроив под свои нужды. Эта неясная сила вписывалась в чудный туманный мир так же изящно, как тракторная, выпирающая мокрой глиной, колея в цветущий васильково-клеверный луг.
Это давило. И куда сильнее невидимой крыши над головой.
Вот, что снилось Никите Трифонову, пятилетнему сыну своей матери. И даже ей не мог он поведать о том, что его гнетет. Мог лишь плакать по ночам и просить не выключать лампу. Только она — трепещущая световая бабочка, совсем слабая, защищала его от окружающей тьмы.
Тот, похититель, он был посланец захватившей туманной незримой силы. Никита был в этом уверен и больше всего на свете боялся, что сила эта, каким-то образом сумеет прорваться сюда, в город. И вот тогда наступит Исход.
И тогда никто не спасется.
6
Васек набрал воздуха в грудь и заорал:
— Доберусь до тебя!!!
Нервное эхо пугливо шарахнулось на тот берег и обратно, округа взвыла:
— Тебя… тебя… тебя… — словно это до него, Васька она должна теперь добраться.
Мельников помолчал, потом рявкнул:
— И убью! Слышь! Совсем убью!!!
— Ую… ую… — ответили с реки.
Сама же Мелочевка, равнодушная к крикам, лениво текла под мостом. По ней плыл разный мусор — отбросы, гости из дальних стран. Хлам-путешественник. Он вплыл в поселение, пересек городскую черту, и также выплывет, если повезет не застрять у плотины.
Васек был не гордый, уподобился бы и мусору, лишь бы удалось сбежать из города. Да вот не получалось это, пробовал Василий. Речка сегодня была темная, мрачная, даже на взгляд очень холодная. Воды ее были черно-свинцовые, отбивавшие всякое желание искупаться.
Начинало вечереть — сумерки наступали все раньше и раньше, по мере того, как август, не слишком побаловавший горожан теплом, увядал. Скоро осень, говорило все вокруг, и лето дышит на ладан.
Вот и сегодня погодка была уже скорее осенняя, чем летняя — низкие лохматые, раздувшиеся от ледяной влаги, тучи скребли обвисшим брюхом по старой заводской трубе, скрывая погасшие после темного прилива глаза-фонари. Вот-вот прорвется туча об острую трубу и хлынет вниз на притихшую землю поток холодной воды. Затопит все кругом, как тогда, когда в центре обрушилась водонапорная башня. Уплывут вниз по течению собачьи трупы и пустые канистры, оставшийся после переезда мусор и картонные стреляные гильзы, чья-то мохнатая шерсть и замершие от нехватки топлива автомобили. Достигнет это все реки и поплывет дальше, к плотине, где и соберется в кучу, в причудливейший аляповатый коллаж.
Но нет, крепкие тучи прочны. Не обрушат водяной поток — будут потихоньку цедить на головы горожанам.
С реки дул резкий порывистый ветер, что делал мелкий дождь еще более противным. Васек промозг и тщетно кутался в изодранный ватник.
— Я ведь знаю, ты где-то здесь, тварь!!! — крикнул он, — хватит прятаться, ты же хищник!
А хищник молчал — он, как и положено хищникам, никак не проявлял себя. Как лев, вскакивающий из высокой травы совсем рядом с беспечной антилопой.
А Мельников все вопил свои проклятия в сырой вечер. Река принимала их и уносила вниз по течению. Ветер стремился забраться под куртку, высосать скопившееся там тепло, так, чтобы это буйное кричащее существо уравнялось с окружающими предметами — холодными мокрыми деревьями, холодной мокрой мостовой и низким сизым небом.
Криков одинокого человека на мосту никто не слышал. Ни здесь, ни на Центральной и примыкающей к ней Верхнемоложской, ни на Степиной набережной, идущей вдоль пологого левого берега, не было ни человека. Мокрые желтые листья на сыром асфальте вяло колыхались, тяжелые, намокшие, и полететь, как ни старались, уже не могли.
В конце концов, Василий охрип и понуро побрел прочь с моста. В конечном итоге преследователь всегда оказывался выносливее и спокойнее своей издерганной жертвы. Он давал ей время отвопиться, отбегаться, давал время на постройку грандиозных планов. А потом приходил, когда жертва, уставшая от долгого бега, валилась с ног, и с легкостью сводил эти планы к нулю. Может быть, у него было своеобразное чувство юмора, у этой зеркальной твари. Черный юмор, конечно.